Посоветуйте куда сходить в Нижнем Новгороде
У меня закончился загран
Раскопала февральскую заметку:
Сегодня утром я говорила своей учительнице немецкого, что разговор – неподходящий мне способ коммуникации. Что разговор подходит только для общения с очень близкими друзьями, со всеми остальными коммуникация поначалу происходит на каком-то другом уровне, а что вы в этот момент говорите не так важно.
Потом мы ездили в горы к буддистскому монастырю и познакомились там с красивой ланкийской монахиней. Она показала мне джунгли за храмом, в котором живет стая обезьян, а я показала ей мертвого бюльбюля. Она подняла его и повертела в руках. Бюльбюль после этого остался мертветь на стене храма, но над нашими головами прожелтел живой. Кажется, для этого и придуман буддизм.
Вечером мы с Ростиком пошли в поле и он посветил лазером в сторону храма, в котором она живет. А она ответила нам, поморгав храмовым фонарем.
Храм от нас довольно далеко, но он стоит высоко на холме и поэтому его фонари чуть-чуть видны в нашей деревне.
Вот это подходящий способ коммуникации.
Грузия была прекрасна всем, как и всегда (за исключением того, что мои друзья посмотрели последнюю серию heated rivalry до того, как мы с Ростиком приехали (совершенно не по-дружески) и нытья Ростика, о том, как он ненавидит Грузию (теперь я ною ему о том, что на Шри-Ланке совершенно не умеют готовить, а еще все вокруг пытается тебя съесть или покалечить)
Про Шри-Ланку еще расскажу (или покажу), а пока ода дубайскому чаю.
"Яяяя жду ответа
больше надежд неееету
скооороо кончится летооо"
Наркоман в баре Варшава в Тбилиси попросил включить эту песню, после того, как он меня нарисовал.
Это моя любимая песня.
Мой друг Олег любит слушать ее в конце лета, а я больше люблю слушать ее весной, но вообще-то любое время года ей подходит.
"Может будет хоть день?
Может будет хоть час?
когда нам повезет"
Наркоман, для которого играет сейчас эта песня, украл в начале этого вечера у Насти электронную сигарету, которую я ей подарила, и сбежал.
Мы всей нашей компанией очень любим бар Варшава, но не за такие ситуации. В тот вечер мы все вместе снова, спустя столько времени, встретились в Тбилиси и, конечно, пошли туда. Это маленький бар на площади Свободы, внутри там делать нечего и почти негде сидеть, зато снаружи можно облокотиться на перила и смотреть вниз на что-то похожее на раскопки старого Тбилиси. Внизу ничего нет, только камни с различными надписями, туда можно спуститься и ободрать коленку (кто-то уронил туда мои таблетки). (С тех пор прошло уже несколько недель и я только что содрала корку с ободранной коленки и из нее снова течет кровь).
И вот я забираюсь наверх, и мы снова стоим и смотрим на раскопки. Иногда целуемся, иногда говорим тосты, знакомимся с кем-то, радуемся встречам друг с другом.
К нам подходит парень и просит затянуться электронкой. Настя – добрый человек, я люблю ее по многим причинам, но и за это качество в отдельности. Она отдает ему электронку, и он убегает, а мы долго смотрим ему вслед. Он бежит очень долго, как бы замедленно. В какой-то момент он роняет сигарету, но кто-то подает ее с пола, и он снова бежит. А мы все еще стоим и смотрим. Когда мы понимаем, что это не шутка, уже слишком поздно. Наверное, мы все слишком добрые и не можем поверить в случившееся. Однажды, у меня уже крали электронную сигарету в Грузии, и я вспоминаю грузинскую поговорку "если ты увидел змею однажды, ты обязательно увидишь ее второй раз". Потом я вспоминаю, что это уже третий раз, первую электронную сигарету украли у Алены цыгане в мой самый первый день в Тбилиси. Я начинаю видеть в этом некую закономерность и это меня успокивает, кроме того, моя сигарета все еще при мне. Но мы все равно возмущенно обсуждаем вора еще очень долго. И продолжаем целоваться, продолжаем пить, продолжаем курить мою сигарету, продолжаем смотреть на что-то, напоминающее раскопки Тбилиси.
А я думаю, что уже целовалась тут с двумя мальчиками сразу, уже была тут с Ваней, и с Настей была, и сигарету уже крали, и в Грузии я уже не помню в какой раз. Если встретишь змею однажды... Может быть, это и не грузинская поговорка. Мне о ней рассказала Марс, а она любит выдумывать. Бармен такой поговорки не знает. Может быть, ее используют в Гурии, откуда родом Марс, а, может быть, это ее личная поговорка, но она очень точная, потому что человека, укравшего электронку, мы видим снова.
Он подходит к бару, пошатываясь, и бармен, с которым я говорю о поговорках, поворачивает голову в его сторону и обращает на него мое внимание. Я подхожу и забираю из его рук сигарету, спрашиваю что-то вроде "what the fuck?" и он говорит, что вернулся, чтобы отдать ее. Я успеваю сказать "bullschit!", а следующее, что я вижу – охранника, который пинает его ногами и каких-то случайных мужчин, которые тоже присоединяются к избиению. Я пытаюсь разнять их, но один из моих друзей успевает подбежать и просит меня не вмешиваться. Вор лежит на земле, окруженный незнакомыми мужчинами. Мы стоим и смотрим на драку, устроенную из-за сигареты, и мне кажется это абсурдным и неправильным.
Драка заканчивается, вор осторожно отползает в сторону. Берет с пола свой рюкзак и уходит.
Пока друг меня оттаскивает или чуть позже, его сережка падает между деревянных досок и летит куда-то в сторону старого Тбилиси или что там вообще такое находится. На следующее утро мы с ним просим ключи от подвала и достаем ее оттуда, и пьем глинтвейн в баре Варшава за успешную спасательную операцию.
На встрече кто-то предложил им сфотографироваться вместе и Целан отказался. Но потом все равно принял предложение Хайдеггера поехать вместе в его хижину в горах.
Утром они сели в машину и отправились в хижину в Тодтнауберг. Они гуляли в окрестностях вдвоем, никто не знает о чем они разговаривали. Судя по стихотворению, которое написал Целан после этой встречи, они говорили о названиях растений, хотя на самом деле хотели говорить совсем о другом. В стихотворении ничего не сказано о Хайдеггере, ничего не сказано о разговоре. Но называется оно Тодтнауберг. В стихотворении растут растения: арника, ятрышник, очанка, думаю, они росли и в их разговоре.
Еще в нем есть и почти цитата того, что Целан написал в книге для гостей хижины:
“Пишу в книгу для гостей, глядя на колодезную звезду, с надеждой на грядущее слово в сердце.”
Все кто видел Целана после этой поездки видели его счастье. Незадолго до этого он лежал в психиатрической клинике, после попытки самоубийства. Этот разговор был для него не о растениях и не о молчании. Но Хайдеггер чего-то не услышал или Целан чего-то не сказал. И грядущего слова не случилось.
Они восхищались друг другом, но сблизиться не могли. Родители Целана умерли в концлагере, а Хайдеггер поддерживал националсоциалистов. Обсуждение растений в Тодтнауберге не могло им помочь.
Их общая любовь к Гёльдерлину могла бы.
Черновик стихотворения Тодтнауберг начинается с цитаты из неоконченного стихотворения Гёльдерлина “с тех пор как мы – разговор и выслушать можем друг друга”
Черновик начинается так:
“с тех пор как мы – разговор, которым мы давимся, которым я давлюсь”.
В финальной версии этих строчек нет. А Хайдеггер, когда прочел финальную версию, написал Целану письмо, в котором есть слова:
“С тех пор мы о многом молчали друг с другом”.
И оно будто бы продолжает ту самую черновую версию стиха.
Они говорили о названиях растений и молчали обо всем остальном.
Думаю, Гёльдерлин мог бы им помочь.
Они ведь оба думали об одной и той же башне
“о гельдерлиновой башне в эскорте чаек”
но сами отсиживались в своих собственных башнях
не выходили из них, не смотрели в окна
и не смогли понять друг друга
“ятрышник с ятрышником порознь”.
Меня взяли в литературную резиденцию Переделкино!
Буду там пить и писать как чарли буковски дописывать свой сборник рассказов о немецкой поэзии под названием "Гёльдерлин не отвечает".
Очень радуюсь!
Это было не лучшее напутствие, потому что мы собирались идти по той же дороге, но больше он об этом не вспоминал. Мы еще долго разговаривали, он сыграл нам на гитаре, благословил в путь и мы отправились.
До Талиц было чуть больше десяти километров, дорога шла через лес. Поначалу мы обсуждали отца Лаврентия и вспоминали фильмы, в которых он был оформителем. Говорили о наших бабушках, о том как по-разному люди верят в Бога. Но большую часть пути мы шли молча, нам пели незнакомые птицы и смеялась из кустов кукушка. Звенели комары, в кустах шурша пробежал заяц, а у меня из под ног медленно уползла гадюка и я долго смотрела ей вслед.
Спустя три часа дорога вывела нас прямо к захоронениям пленных немцев. Я знала, что Бобровского там быть не может, но все равно на всякий случай внимательно вчитывалась в имена, высеченные на могильном камне.
А первое, что мы увидели в Талицах, был пруд с фонтаном посередине. Возле него сидели два мальчика и удили рыбу. Это было еще до встречи со скептичным рыбаком, эти рыбаки были совсем не такие – они хотели поймать щуку. Их мама объясняла им, что щука в фонтане не водится, но они не теряли надежды. Они выловили маленького карасика, а потом отпустили его обратно. Мальчики пожелали нам и карасику удачи в пути и пошли домой ужинать.
А мы с Аленой пошли дальше и спрашивали у всех, кто встречался нам на пути об антифашистской школе. Алена бесстрашно стучалась в калитки домов и окликала людей на улице.
В талицкой церкви мне посоветовали обратиться в газету и к настоятелю соседней деревни. Там пели молитвы и все вокруг было усыпано пучками травы. Ковер из растений, как в лесу, по которому мы шли от Мостов до Талиц.
Все остальные отвечали, что они не местные и знают только об учителе в школе, который занимался этой темой, но он умер пять лет назад.
Перед тем как поймать попутку до озера Алена спросила меня переживаю ли я из-за того, что не получилось найти никого, кто рассказал бы нам об антифашистской школе. Она всегда очень волнуется, когда ей кажется, что что-то не в порядке. Но я совсем не переживала, я знала, что наше путешествие еще не окончено.
На дороге до озера нас подобрали парень с девушкой. Я решила в последний раз спросить об антифашистской школе и совсем не надеялась на ответ. Парень на секунду отвлекся от дороги, чтобы удивленно взглянуть на меня, и ответил, что на месте той школы сейчас магазин, а хозяйка магазина сидит рядом с ним в машине. Оказалось, что сам он ученик того самого учителя, о котором нам все рассказывали. О Бобровском он, конечно, ничего не знает, но знает какими путями ходили пленные немцы. Он водит людей в походы этими же дорогами. Его учитель общался с родственниками погибших пленных и устраивал субботники на кладбище.
– Раньше они и сюда приезжали. Им, конечно, было приятно, что о могилах заботятся, а не оставляют лежать, как, – он махнул рукой в сторону, – вон то поваленное дерево.
Я слушала его и вспоминала, как отец Лаврентий перекрестил нас перед тем, как мы отправились в путь, и как дети желали нам удачи.
И вот я сижу на берегу озера и думаю об осколках зеркала и стихотворении Бобровского о Китеже
Бел песок, следы,
бирюза, и летучий лес
сумрака, идет стальная рыба
деревьями высоко,
над кронами, я лишь
сделаю раз шаг,
потом два шаг.
Я смотрю на озеро, над которым пролетают чайки, думаю, о том, что отражения чаек дружат с рыбами, и вдруг понимаю, почему стальная рыба в стихотворении идет над кронами. Я тоже отражаюсь в этом озере, вместе с кронами деревьев, чайками, рыбами и церквями.
И как только я это понимаю, я чувствую, что теперь и я тоже стою вместе с Бобровским на дороге возле затонувшей церкви.
А в Китеже
есть башни
да и дорога,
я на ней
И мне кажется, как никогда раньше, что я внутри стихотворения и поэт говорит со мной.
К тебе подступаю неслышно
С тобой говорю безголос.
Время сновидений
Я сижу на берегу озера, возле которого мы с Аленой поставили палатку, и думаю о затонувших церквях. Еще совсем рано: меня разбудили то ли птицы, то ли смс-ка о беспилотной опасности, то ли солнечный свет. Я вылезла из палатки, но не увидела ни птиц, ни беспилотников, только яркое солнце и немного расстроилась. Я знала, что по легенде в этом озере затонула церковь и мне почему-то казалось, что если встать рано-рано утром, то можно услышать колокола и увидеть на дне озера горящие кресты. Утро было ранним, но июньским, и солнце светило как днем.
Я вышла из леса и увидела две церкви. На них светились кресты, но они были настоящими, а мне нужна была несуществующая церковь. Я дошла до мостков и свесила ноги вниз, чтобы от холодной воды комариные укусы перестали чесаться. Мимо прошел рыбак, он улыбнулся мне и мы поздоровались. Когда он чуть отошел, я снова его окликнула и спросила о затонувшей церкви. Рыбак сразу перестал улыбаться.
– Нет тут никакой церкви. Это легенда.
– Но по легенде она же здесь затонула?
– Да. Но это легенда.
Если я сочиню легенду, о том, что он каждое утро выходит из церкви на дне озера, чтобы ловить рыбу, а потом возвращается обратно, станет ли он от этого менее настоящим? Я не люблю сочинять легенды, я люблю их слушать, поэтому он в безопасности.
Когда я вижу на земле осколки зеркал, я поднимаю их и кладу в карман. Зеркало, долго пролежавшее на земле и много видавшее, расскажет о месте больше, чем я или скептичный рыбак сможем рассказать.
Сегодня в моем кармане нет зеркала. А рыбак ушел на другую сторону мостков и достал удочку.
Мне хочется подвесить несуществующий осколок зеркала на веревку и повесить на иву на берегу реки. Чтобы озеро проходило через свое отражение. Чтобы оно было еще ближе ко мне. Потом я смогу забрать с собой это зеркальце, заберу озеро, заберу проплывающие облака, отраженных чаек, неслышные колокола со дна озера и невидные с берега огни затонувших крестов.
Заберу и положу в карман. Унесу с собой и буду смотреться в это зеркало, когда будет грустно. Там отразится мой грустный глаз и я увижу в нем отражение озера.
И тогда я увижу купола и кресты. Может быть, даже увижу кого-то, кто тоже сидел на берегу этого озера и ждал колокольный звон. Из-за него мы с Аленой сюда и приехали.
В 1943 он, будучи немецким солдатом, оказался возле Новгорода. В том месте случилось два важных для него события: он начал писать стихи и его забрали в плен русские солдаты. В плену он был до 49 года, а стихи писал до конца жизни. В 49 году он попал в антифашистскую школу в селе Талицы, неподалеку от озера Святого, возле которого сидим мы с рыбаком и спит Алена.
Незадолго до этого, в мае, я была у Алены в гостях в Москве и рассказывала ей об Иоганнесе Бобровском. Я долго искала место, в котором было бы правильно о нем писать. Я была в Берлине, где он учился, в Вильнюсе, неподалеку от которого он родился, в Тюбингене, где он писал о Гёльдерлине. А потом оказалось, что чтобы писать о Бобровском нужно было вернуться домой, в Нижний Новгород.
Тогда, в майской Москве, мы с Аленой пошли в библиотеку и я показала ей стихотворение Бобровского о затонувшем в Светлояре граде Китеже:
А в Китеже
есть башни
да и дорога,
я на ней
На самом деле на Светлояре он, скорее всего, не был. Он был в Талицах, в антифашистской школе, в плену после войны. Может быть, рыбаки тогда были не такие скептичные и рассказали ему о затонувшей церкви в озере Святом, а заодно о Китеже и Светлояре. Но до этого стихотворения я и подумать не могла, что Бобровский – немецко-литовский поэт – был ко мне так близко.
Об этом всем я и рассказывала в мае Алене – сумбурно и восторженно. А она сразу ответила, что в начале июня заканчивает ординатуру и может перед экзаменами съездить со мной в Талицы и поискать там то, что я хочу найти.
Украшаю храм к Троице
(Да, включение внезапное, но это по дороге к немецким поэтам, так что на самом деле все логично)
Вчера полдня вешали папину выставку, приходите сегодня на ее открытие!
Будет лекция от папы про фотографию :)
Русский музей фотографии, 18:00
Я иду по лесу и пытаюсь представить себя ужом. Представляю, где мне было бы удобнее ползти, если бы я была маленькой и с хвостом, где бы искала еду, в какой из нор спряталась бы от опасностей. Каждую ночь мне снится, что я нахожу ужиное гнездо, где они лежат с переплетенными хвостами и не пытаются сбежать, когда я их вижу.
Я дохожу до развилки и останавливаюсь. Передо мной два пути, но я чувствую себя в тупике.
Если бы я была ужом, какую тропинку я бы выбрала?
Ту, которая ближе к воде.
А что, если кто-то спугнул его там, у воды, и он выбрал другую?
Перед экзаменами всегда было важно выбрать правильную лестницу. Это была тренировка перед выбором правильного билета.
Все это было тренировкой перед выбором правильной тропинки.
Как я могу найти маленького ужа, в таком огромном лесу?
Чтобы найти вещь упавшую на пол, нужно кинуть похожую вещь и посмотреть, куда она покатится. Чтобы найти потерявшегося ужа, нужно самой потеряться. Я иду по лесу и выбираю тропинки. Но стараюсь не запоминать, какие выбрала.
Вместо ужа я встречаю ежа. Я чувствую, что до ужа мне осталась одна буква. Буква Ё такая редкая, а У такая частая, что я не понимаю, как могла так ошибиться. Но ёж сидит передо мной, весь в иголках, и шевелит носом. Чего-то ждет.
Я спросил ежа: – Скажите, отчего вы так жужжите?
Ёж ответил, что Усачева ему читает каждый встречный и это уже неприлично.
Я объяснила ежу, что боюсь, что меня выгонят из университета, если я не найду ни одного ужа. Несколько лет назад один мальчик не нашел ни одной гадюки и вместо этого писал диплом про голубей на заброшках. Но я не хочу менять ужей на голубей.
Мой одногруппник, с которым мы на первом курсе ловили стрекоз, уже нашел всех своих лягушек (двух) а тех, что не нашел, – придумал. Его диплом уже почти готов. А я хожу по лесу кругами и видела уже миллион ненужных мне лягушек. И ни одного ужа.
Ёж молчал, разговор зашел в тупик. Нужно было сказать что-то честное, а я опять разнылась. Ёж отвернулся и медленно зашагал прочь.
– Я не хочу писать диплом о выдуманных ужах. Не хочу жить выдуманную жизнь. Тебе тоже было бы неприятно, если я бы тебя выдумала, вместо того, чтобы писать о тебе настоящем.
Ёж остановился. Я ждала, что он что-нибудь ответит, но он резко дернулся в сторону, и я заметила в его зубах маленькую змею.
Уж, добытый в честном бою с ежом, был совсем маленький и немного покусанный. Пока я измеряла его рулеткой и считала его щитки, он сблевал лягушкой и осой-наездницей. Это был самый лучший уж, мой самый любимый. Потом я поймала еще 27.
Целую зиму я жила в Азии и думала, что книга о поэтах закончена. Даже отправила ее в два издательства, которые сами просили ее прислать и получила в ответ молчание. Больше никуда присылать не стала, потому что больше меня никто ни о чем не просил, а еще потому что я решила, что мне необходимо написать третью часть в башне Гёльдерлина и снова послала им заявку на волонтерский год.
В один из тех дней мы с Ростиком поехали изучать окрестности Хойана. Пересекли дребезжащий металлический мост, по которому ездят только скутеры, второй мост, третий. На третьем острове мы ехали вдоль затопленных рисовых полей и остановились, когда увидели башню, из которой росло дерево. К ней вели мостки через поле воды и риса. Они проходили башню насквозь, а когда человек проходил по мосткам через башню он выходил совсем другим человеком, как Тихиро в Унесенных призраками.
Я вышла с другой стороны и села в лодку. Она явно давно уже не путешествовала по рисовым полям. Из нее поля покрытые водой были похожи на обычное зеленое поле с как-то оказавшейся посреди него лодкой.
Мы с лодкой сидели возле поля и никуда не плыли. Я оставалась все тем же человеком.
Ответа от башни Гёльдерлина не было уже две недели.
Я сидела в лодке и думала, что если они снова не возьмут меня на волонтерство, я буду писать им письма каждый день на протяжении всего года, вот это будет арт-проект (безумие). Потом решила, что напишу им деловое письмо, мол, спасибо за ваш отказ, надеюсь еще пообщаться с вами, если окажусь в Германии, с уважением. Потом подумала, что напишу им разочарованное письмо, объясню как мне грустно и обидно. Или пришлю фотографию башни, из которой растет дерево, чтобы они смотрели и радовались.
Потом мне прислали отказ и я ничего им не ответила.
Тутутутутутутууу
Болит ключица.
В Хойане так много цветов, но некому положить их на могилу.
В Питере цветов меньше и все в снегу.
Я иду по теням от флажочков, пытаюсь не наступать на просветы, чтобы никто больше не умирал.
Причем здесь флажочки?
Причем здесь я?
Ода моей любимой чайной в Дубае
По дубайской реке плавают деревянные лодки цвета чая со слишком большим количеством сахара. Лодки переполнены людьми, они жмутся друг к другу на скамейке, как сахарные чаинки.
Рыбы в реке тоже жмутся друг к другу, если кинуть им кусочек хлеба.
В лодке и на причале пахнет бензином – мой любимый запах.
По какой-то причине Дубай был чуть ли не последним городом, в котором мне хотелось бы побывать. Поэтому я смотрю вокруг особенно внимательно – пытаюсь запомнить, почему он мне не нравится. Это не город, это огромный базар, в котором трагическая бедность сосуществует с небоскребами, вершины которых невозможно разглядеть. В России такое чувство можно испытать только телепортировавшись из любой бедной российской деревни прямо к москве-сити. Мне бы хотелось написать стихотворение о том как я не люблю этот город. Но желание написать стихотворение о нелюбви – это все еще любовь. Кроме того, я не пишу стихотворения.
Но ехать на лодке по Крику и нюхать бензин мне нравится.
Оранжевый, синий, белый, фиолетовый – Дубай-крик под лодкой очень разноцветный. Очень экспрессионистский крик – кричащий разными цветами ручей.
Мне нравится название этой реки, потому что по-английски оно означает ручеек, на который эта река совсем не похожа, а на русском вы и сами знаете.
Я кидаю в крик грузинские монеты. Не чтобы сюда вернуться, а чтобы через пару тысячелетий археологи подумали, что здесь было грузинское царство.
Стихотворение написать все еще хочется, поэтому выплыв на деревянной лодке из Крика я иду в чайную, которую мы с Ростиком заприметили накануне.
Это самое некрасивое место, в котором можно пить чай. Поэтому Ростик очень удивился, когда я сказала, что пойду туда снова. Сам чай там тоже ужасен – по виду похож на кофе с молоком, на нем даже есть молочная пена, а на вкус как сгущенка. Я не люблю сгущенку, не выношу переслащенные вещи.
Дубай ассоцируется у меня с бимбо-туризмом: высоченные здания, фонтаны, шопинг, нарощенные ногти, большие губы, короткие юбки.
Я пытаюсь представить себе инстаграмную девочку на стуле в чайной рядом со мной. Вокруг нее лежат фантики и окурки, рядом на асфальте индусы курят сигареты, стена когда-то была белой, но давно уже сменила цвет из-за обрывков объявлений. Столики в чайной стоят на улице и пока пьешь чай тебе открывается вид на целую кучу картонных коробок и водосточные трубы уходящие далеко вверх, куда-то, где есть свежий воздух, туда не добраться, не выбраться.
Если долго, очень долго, пока не закончится невкусный чай, смотреть на угол, на котором стоит чайная, можно рассмотреть что-то красивое. Осколки красно-голубой мозаики, обрамляющей окно. В окне мужчина что-то готовит и иногда смотрит на улицу. Красивая девушка-филипинка, работающая в этой чайной, принесла чай индусам, сидящим на асфальте с сигаретой. Над ними витая металлическая решетка – она переплетается и образует металические цветы.
искать красоту вообще непросто.
прямо как писать стихи
поэтому я их не пишу.
Но это завтра, сейчас я стою, зажав в руках сигарету, возвращенную не честным боем, бой был нечестный и уже после этого. Я иду к Насте, чтобы вернуть ей сигарету, но она опять с кем-то целуется.
Из-за всего произошедшего я в недоумении.
Сигарета возвращена, мы радостно обсуждаем ее возвращение. И продолжаем, и продолжаем, и продолжаем...
А потом видим вора в третий раз. Он подходит ко мне и спрашивает можно ли меня нарисовать. Мы хватаемся за карманы, но он достает из своего рюкзака бумагу, карандаши и фломастеры. Я соглашаюсь на рисунок и сажусь на табуретку.
Он пишет картину
Я пишу текст, но он распадается под пальцами, все вокруг распадается, мы пьем уже неизвестно какое пиво.
Вор говорит что я похожа на 11 из stranger things.
Он говорит смотреть на него, и я смотрю.
А друзья переживают и просят смотреть на них, спрашивают все ли со мной в порядке и хочу ли я во всем этом участвовать.
Я смотрю, как на бумаге появляется глаз
Потом второй
Третий
И четвертый
Как он закрашивает левую часть моего лица коричневым
Хотя она все-таки красная
Но когда все складывается в одну картину получаюсь я.
Собаки целуют друг друга
Все вокруг общаются и обнимаются
Никто больше никого не бьет.
Рисунок рисуется, текст пишется.
Вор называет меня Оди, почему-то по-русски, не Эл, хотя говорим мы на английском.
Он говорит, знаешь Воланда? Он живет в нехорошей квартире на Садовой улице. Он очень грустный, знаешь его? Что-то такое он сказал. Вроде "грустный".
Он заканчивает рисунок и дарит мне подвеску с туфелькой, как Золушке, потерявшей электронную сигарету.
Спрашивает, можно ли затянуться. Я даю ему сигарету и он никуда не убегает.
И вот играет эта песня "может будет хоть день, может будет хоть час, когда нам повезет". Вор курит украденную и возвращенную сигарету. Рядом стоят мои друзья.
Так заканчивается наш первый день в Тбилиси.
А потом был второй день, и он тоже был хорошим, и все остальные дни были чудесные, потому что, если встретишь змею однажды, обязательно встретишь ее снова.
В книжный магазин Калининграда снова пришел сумасшедший. В прошлый раз он ходил между полками и разговаривал сам с собой. В этот раз внутрь его попытались не пустить. Но он все равно прокрался к надписи на окне "Алексей Балабанов" и сказал, как же вы можете меня выгнать, для меня же специально эту надпись написали, смотрите, она меня зовет.
После этого его все-таки прогнали из магазина.
"Темное безумие", сказал про него директор книжного. "Его гложут демоны. Когда он приходит один, я его не прогоняю, но когда здесь есть кто-то еще я стараюсь его не пускать".
Мы немного пообсуждали других известных городских сумасшедших Калининграда. Раньше здесь жила девушка по имени Аннушка, она пела на рынке и все ей предлагали денег, лишь бы она не начинала петь.
Хозяин магазина был несколько зол на сумасшедшего. Впервые этот человек пришел в книжный после какого-то спектакля и был озабочен поиском некой определенной книги. Книгу нашли и он ее даже купил, но уже тогда его больная озабоченность не понравилась работникам книжного.
Мне стало неловко, потому что я приходила в этот магазин уже второй раз за неделю, с целью поговорить с кем-нибудь о Бобровском. В этот момент Ростик, с которым мы гуляли по магазину вместе, сказал хозяину, что мне в прошлый раз понравился этот безумный человек и все заулыбались. Хозяин сказал, что сумасшедший ему не то чтобы не нравится, просто ему не место в книжном. Но куда же тогда ходить сумасшедшим, если не в книжный магазин?
Мне действительно что-то в нем понравилось, хотя я и не очень хотела в этом признаваться хозяину магазина. В этот раз сумасшедший пришел в книжный из-за таблички на стекле, а мы с Ростиком только что вернулись из Советска, в который тоже поехали из-за таблички.
С табличкой вышла дурацкая история. Я знала, что дом Иоганнеса Бобровского не сохранился, но на улице, на которой он жил, висит мемориальная табличка "Здесь родился и жил..."
Я видела ее краем глаза на фотографиях, но старалась слишком много про нее не читать, мне хотелось приехать в Советск и увидеть ее там впервые. На нужной улице я убрала телефон с картами в карман и решила искать табличку интуитивно. И не нашла. Ростик запоминает карты лучше, чем я и сказал, что у предполагаемого дома с табличкой как-то подозрительно блестит новенький фасад. Я открыла карты и поняла, что он прав – таблички не было. Я открыла первую попавшуюся статью с фотографией этого дома и, еще не дочитав до конца, поняла, что ее убрали. Теперь она пылится в подвале местного исторического музея. Много лет назад в нем проводили выставку, посвященную Бобровскому, после которой директора музея уволили, потому что она отказалась снимать со стены его фотографию в военной форме. В привычных мне городах о Бобровском никто ничего не слышал, а на его родине, в Калининградской области, память о нем нарочно уничтожают.
Мы с Ростиком долго смотрели на пустой фасад дома, а потом я подняла с земли свою сумку и сказала, что мы идем в ближайший канцелярский магазин. Там мы купили стопку бумаги, маркер и скотч.
И сделали новую табличку.
Ее мы повесили на соседний дом с облупленным фасадом из красивого красного кирпича. Сколько-то она там провисит, я не увижу, как ее снимают, не увижу, как ее смоет дождь или как она упадет из-за сильного ветра, поэтому для меня она будет висеть там еще очень долго.
Потом мы с Ростиком пошли к реке посмотреть на Литву. До нее было чуть больше двухсот метров и Ростик кидал с пращи камни в сторону противоположного берега. Он очень хорошо кидает камни. Но у камней не было визы, как и у нас, поэтому они падали в воду, немного не долетев до литовского берега. А мы стояли на берегу рядом с мостом, по которому почти никто не ходит, с пачкой бумаги в рюкзаке, из которой мы использовали только один лист.
Дар речи
Все мои друзья считают, что немецкие поэты, о которых я пишу, никого особенно не интересуют. Точнее, может быть, интересуют, но никто их не читал – все они выучили слово Гёльдерлин, потому что я слишком часто о нем говорила, и поначалу называли его Гендальфом или “тем поэтом на букву Г.”.
Но, на самом деле, некоторые из этих поэтов очень даже популярны – их сборники продаются в книжных магазинах, кто-то их покупает, кто-то даже читает о них лекции, на которые я постоянно не попадаю. Я все время чувствую, что есть какой-то тайный клуб, какое-то место, куда меня не пускают. Иногда я подбираюсь близко к таким людям.
Однажды меня позвали на чтение Хайдеггера у кого-то дома. Оно происходило в маленькой квартире в трущобах моего города – далеко от центра, где я живу. Я помню, как стояла у подъезда – на козырек падали капли февральского дождя – и думала: надо запомнить этот дождь, вдруг я сейчас войду внутрь и все изменится.
И после нескольких часов чтения Хайдеггера все действительно немного меняется. Например, начинает болеть голова.
Мы даже не дочитали статью до конца – каждый читал по одному абзацу, а потом все долго пытались понять, о чем же в нем говорилось. Никто не пил и мое пиво тоже осталось лежать в рюкзаке. Может быть, с ним понимать Хайдеггера было бы еще сложнее, но с ним я могла бы смотреть людям в глаза. Вместо этого я смотрела на мокриц, слушающих Хайдеггера вместе с нами – что-то они понимали лучше нас, например, вещи без названий. Потому что, как пишет Хайдеггер: “Язык есть дом бытия. В жилище языка обитает человек”. А ракообразные мокрицы – не человек, они в жилище языка попадают как-то по-своему.
А мне больше нравится, что о языке писал Гёльдерлин:
“Верь мне и помни, я говорю это от всей души: дар речи — великое излишество”.
Так что я смотрела на мокриц и молчала вместе с ними.
В моей австрийской комнате жили вместе со мной серебряные рыбки-чешуйницы. Я встречала их, когда брала книгу с полки или разбирала стопку бумаг на столе. Чешуйницы – это такие красивые многоногие насекомые, на немецком их называют серебряными рыбками.
Серебрянные рыбки питались микроскопическими кусочками книг на моей книжной полке. Наверное, за тот год они съели столько кусочков моей библиотеки, что сами стали моими любимыми книгами. Теперь внутри них перемешанные буквы из разных алфавитов, но все вокруг осталось для них безымянным, как и для всех остальных насекомых. Им не нужны слова, чтобы понимать поэзию и философию, серебряные рыбки просто ныряют в книгу и живут там, а больше им ничего не нужно.
Хайдеггер любил тех же поэтов, что и я, но мы читали его письмо о гуманизме, а не о его любви к Георгу Траклю.
Поэтому мне было нечего сказать. Больше меня на эти встречи не звали, может быть, просто не звали, а может их больше и не было. Ничего умного я бы все равно не сказала, а кроме меня там все были философы и знали разные умные слова, которых не знала ни я, ни мокрицы, ни рыбки-чешуйницы. Мы с ними откусывали иногда кусочки от поэтических книг, а о философии имели очень размытое понятие.
Однажды, откусив кусочек какой-то книги, мы узнали о Хайдеггере кое-что очень хорошее.
Когда Пауль Целан приехал во Фрайбург читать свои стихи, он увидел свои книги на витринах книжных магазинов и очень обрадовался. Фрайбург – красивый маленький город, любой поэт обрадовался бы, увидев там свои книги.
На самом деле, Хайдеггер приехал во Фрайбург раньше него и попросил владельцев книжных выставить сборники Целана на витрины.
Мне этот жест показался очень красивым и добрым. Но Целан об этом так и не узнал, зато он знал, что Хайдеггер разделял идеи Гитлера во время войны и так никогда от них публично не отрекся. Друг Пауля Целана Франц Вурм просил передать от него привет Хайдеггеру и Целан жаловался своей жене, что это поручение “не переполняет его счастьем”.
Завтра в Переделкино будет финальная читка резидентов. Будет много интересных текстов – приходите послушать!
В 4 часа
Мой текст опубликовали вот в такой красивой газете!
И я даже встретила её в Подписных изданиях :)
То что я хочу найти, предстояло сформулировать. Но это была уже часть путешествия.
В перерыве между ее учебой и экзаменами мы встретились в Коврове – она приехала туда из Москвы, а я из Нижнего Новгорода. Оттуда мы и отправились на поиски Иоганнеса Бобровского.
До Южи нас довезла красивая девушка, которую очень впечатлила цель нашего путешествия, и мужчина из деревни Снегирево, который всю дорогу рассказывал нам о настоятеле храма в селе Моста – отце Лаврентии. Он восхищенно описывал, как отец Лаврентий крестит детей, играет на гитаре и читает проповеди. Оказалось, что до того, как стать настоятелем, он был художником-оформителем на ленфильме. Село Моста было прямо на пути из Южи до Талиц, но мы никак не могли решиться добавить в маршрут еще один пункт.
В Юже был праздник красок и все дети ходили красно-зеленые с ног до головы. Они смотрели на наши походные рюкзаки и желали удачи в пути. Дети всегда несколько секунд внимательно смотрят на меня, а потом спрашивают, что случилось у меня с лицом. Южские дети спросили была ли я тоже на празднике красок. Не всерьез, а в шутку, и снова пожелали нам удачи.
Мы вышли на берег озера Вязаль, чтобы поужинать пиццей, и на вершине смотровой башни заметили костыли. Через некоторое время с башни спустился мальчик и очень стесняясь попросил у нас кусок пиццы. Мы с радостью поделились, а потом оказалось, что он просил его не для себя, а для своего друга на костылях, который видимо стеснялся еще сильнее. После этого они сразу же ушли, а я все сокрушалась, что мы дали им только один кусок.
Дети в Юже вообще казались нам удивительно вежливыми, и я все думала, почему меня это так удивляет, и где я успела встретить так много невежливых детей. Мы еще немного пообсуждали это с Аленой и пришли к выводу, что мне нужно устроиться в местную школу биологом, а ей в больницу педиатром.
А потом вспомнили об отце Лаврентии и о том, что мужчина из Снегирево говорил, что в интернете есть видео его игры на гитаре. Мы действительно нашли эту запись и с первых звуков поняли, почему Снегиревец так сильно им восхищается. Мы дослушали запись в полной тишине, переглянулись и одновременно поняли, что меняем план путешествия.
В Мостах мы действительно встретили встретили отца Лаврентия – он крестил детей, а мы завтракали возле храма и стеснялись зайти внутрь, чтобы не помешать крещению. Алена стеснялась чуть меньше – она крестная мать своей сестры, поэтому присутствовала на этом мероприятии не только в несознательном возрасте.
В православных церквях я всегда ужасно боюсь сделать что-то не то. В детстве бабушка иногда водила меня в церковь и ставила свечки Николаю Чудотворцу. Она ставила за здравие, потому что переживала из-за моего родимого пятна, но, думаю, он, как покровитель путешествий, присматривает одним глазом и за моими странствиями. Храм, возле которого мы завтракали, тоже был посвящен ему.
Отец Лаврентий сам вышел к нам познакомиться и спросил не поможем ли мы ему украсить храм к Троице. Он сказал, что развешивание березовых веточек за иконами поможет нам от грусти. Но нам было совсем не грустно, мы с радостью согласились помочь. Я взяла в руки охапку березовых веток, через них светило зеленое солнце. Мы украсили ими порталы и все иконы, даже у алтаря. Храм стал зеленый и красивый, будто бы иконы выросли сами собой на деревьях в лесу. Мне бы хотелось, чтобы так они и появлялись. Я очень люблю храмы, но найденные на камнях в грузинских горах свечки заставляют меня думать о Боге сильнее, чем любой храм.
После того, как храм превратился в лес, мы с отцом Лаврентием пошли пить чай. Мы рассказали ему, что направляемся в Талицы и он спросил есть ли у нас там кто-то знакомый. Я сказала, что в Талицах у нас только мертвый немецкий поэт.
– В Талицы, значит.
Он отвернулся, чтобы налить в кружки чай.
– Не очень-то я люблю о них вспоминать. Однажды ко мне вечером вышел в гости мой друг-настоятель из талицкого храма. Я даже не знал, что он идет. Ночью была сильная гроза, столько деревьев повалило... Не дошел он. А я только утром узнал, отправился на поиски, да только четки и посох его нашел.
Пожалуй, расскажу вам, как мы с Аленой съездили в Талицы! Путешествие было коротким, а рассказ получился довольно длинный)
Читать полностью…
Сочиняю посты в другие каналы по цене одного айс латте
Читать полностью…
Это кстати мой единственный опубликованный текст, его и другие хорошие тексты можно почитать в журнале Мох! https://mox.green/text05
Читать полностью…
Шутка 2025 года пока принадлежит Олегу:
О: Что делаешь?
Я: Пишу мотивационное письмо в Германию
О: А они что там, приуныли?
/весна. мы с Гёльдерлином в Германии (не унываем)/
