Впрочем, это лишь небрежные штрихи к угловатому портрету; мне действительно кажется, что история ДБ проще и одномернее, чем принято считать — но это отсюда так кажется: вторую половину своей жизни Боуи реально больше занимался рихтовкой своего портрета; созидание-из-хаоса образца его молодости уже сложно прочувствовать, делая разбор из последующих эпох. Разумеется, мне проще и понятнее Боуи века двадцать первого, уже переросший период бесконечных связей, от неслучайных деловых до случайных половых — когда причёски и маски менялись им будто для опровержения присказки, что в гробу карманов нет. Даже этот обычный, я бы даже сказал — естественный для зрелости поиск спокойствия, смирения и «уважения к частной жизни» с годами считывается всё более визионерски: чего стоит только внезапная запись альбома The Next Day спустя несколько лет после приостановки карьеры — за два года альбомных сессий с живыми людьми Дэвид умудрился провернуть дело так, что ни одна (!) из этих живых душ публично не взболтнула (во всяком случае, так, чтобы все поверили и забились в ожидании) о происходящем. Хочется собрать всех и хором спросить: а что, так можно было?
В общем, тут, оказывается, по телеграму пошла волна признания в любви к какой-либо одной песне ДБ; почти все встречающиеся песни я бы, не будучи оригинален, причислил и к своим любимым тоже (кавер на Wild is the Wind Нины Симон, несомненно, в первую очередь). Странное дело, при объёме и оригинальности дискографии Боуи, тех песен, которые можно было бы назвать обсессиями, для русскоязычного (по)читателя у него реально будто раз-два и обчёлся; как ни старайся проявить широту своей любви, средняя горячая десятка откроется Ashes to Ashes и закроется где-то в районе Thursday's Child или Slow Burn. Аккуратно предположу, в чём дело: мало того, что работы Боуи 1970-х с трудом пробивались (а честнее даже сказать, не пробились вовсе) в советский слушательский контекст, в важные для импринтинга лиц ныне-среднего возраста поздние 1980-е (когда у теперешних писателей либо что-то активно слушали родители, либо когда уже на чём-то росли они сами) дела у артиста прошли неважнецки; упоминаемая Кристиной Сарханянц (и тоже любимая мной) Absolute Beginners вообще была написана для фильма и изначально не попала ни на один номерной альбом. В Интернете 2000-х интересного и непознанного хватало и так. В общем, человек, по меньшей мере в годы своего становления географически связанный за последние полвека с (пост)сов-пространством, и выросший при этом на Боуи — скорее невероятный случай-парадокс, чем правило жизни. Тоже минуя вышеуказанные периоды, лично я всерьёз добрался до ДБ как раз к его камбэку с The Next Day — и, думаю, два предсмертных альбома (плюс, несомненно, красивейший тёмный Heathen 2002 года) для меня навсегда заняли особое место.
Так что если ну вот прям серьёзно относиться к выбору одной — даже на один пост, чтобы завтра опять сменить мнение — песни, то вот: не деликатное, а какое-то прям просторечное и не стесняющееся этого (настолько, что в концовке оставлена, будто небрежно, черновая барабанная подложка) прощание, борьба за возможность изящно пропеть последнее слово; давно говорю, что примерно вот так должен был в параллельной вселенной (хотя ещё не поздно провернуть это и в нашей) постареть Лагутенко: примерно с отметки 2:23 даже саксофон, словно пешком пришедший с альбома «Морская», своим жалобно-открытым тоном намекает, что подобный ревайвл вообще-то реален. Но хватит фанатских концовок, насладимся конкретной настоящей.
Арсений Морозов — «5» /«6»/ «1&2»
АукцЫон — «Сокровище»
Жарок — «Энвайронментал»
Золотые Зубы — «Золотые зубы»
Курара — «Эстеты»
Регулярная Тревога — «Течение» / «Эхо нарцисса», ч. 1 и 2
Тальник — «Любовь и сладкие духи прохожих»
Erica de Casier — «Lifetime»
FACS — «Wish Defence»
Gruppa Skryptonite — «04:00 pm»
Horsegirl — «Phonetics On and On»
Juana Molina — «DOGA»
Kathryn Mohr — «Waiting Room»
Kedr Livanskiy — «Myrtus Myth»
Lucrecia Dalt — «A Danger to Ourselves»
Oneohtrix Point Never — «Tranquilizer»
Richard Youngs — «Zerkelus»
Rosa Anschütz — «Sabbatical»
Sharon van Etten & The Attachment Theory — «[self-titled]»
Širom — «In the Wind of Night, Hard-Fallen Incantations Whisper»
Stereolab — «Instant Holograms on Metal Film»
Suede — «Antidepressants»
Terelya — «Среднестатистическая женщина»
The Mars Volta — «Lucro sucio; los ojos del vacío»
Tiny Vipers — «Tormentor»
PS Спасибо, что читали и были здесь! С Новым годом — и, будем надеяться вопреки многому в наших жизнях, с новым счастьем.
Запросто можно недооценить связь наивной живописи с обложки «P.S.» и музыкального содержания, но она безусловно есть ключ к здешним песням: помню, как то ли в ЖЖ, то ли в старом блоге «Афиши» кто-то сцепился с Бузиным (или он с кем-то; такое соотношение выглядит более достоверным) по поводу согласования частей речи в одной из строчек песни — но, во-первых, по итогу всё там оказалось грамотным; а, во-вторых — в раю (в аду ли, в Ничто) не будет букв и запятых. Ну, и в-третьих — спор вокруг порядка слов здесь едва ли состоятелен; вся деятельность Бузина и его «Весны» была вечным диспутом желаемого с действительным: в исконной терминологии (поддерживаемой и самим покойным) это была чистейшая поп-музыка, но по факту — песни не для всех с соответствующими к ним завышенными требованиями; в голове автора «за окном лишь смерть гуляет» — но усилия оставшихся заоконщиков состоят в том, чтобы мыслей о смертности избежать. Так, кажется, и выросла в покойном (следом за, в принципе справедливым, гневом на шоу-бизнес) досада на этот диссонанс и в целом холодную реакцию на большую и невероятную, как по мне, пластинку о невыносимой лёгкости простых истин.
В последнее время (а теперь куда сильнее) думаю вот о чём: мне кажется, главная ловушка восприятия человеком его бытия состоит не в излишней эйфории — или, наоборот, утере всякой веры в человечество. А в трудности принять амбивалентность: что бывает так и эдак; кому-то везёт, кто-то влачит угрюмое существование; кто-то сильнее, а чья-то почва под ногами слишком зыбка. Игра в жизнь — удивительная, часто кажущаяся подленькой комбинаторика; куча вариаций, помноженных на груз предопределённости. Но художнику — так уж вышло — необходимо, чтобы легитимизировали именно его комбинацию. Алгебра самозваного художника, в сравнении с алгеброй среднего по больнице — будто что-то совсем уж уникальное и пограничное: сплав правды и вымысла, алармизма и веры в так называемую справедливость, тяги быть услышанным — и трудности смириться, что для слушателей ты нечто совсем непостижимое: специфический коктейль твоих творений пьют единицы в момент какого-то своего, слишком личного опьянения универсумом. Как же можно на что-то надеяться, отказывая себе в понимании, что слушательская культура — это миф, просто на иных просторах более складный, чем на местных? И в этом нет никакой патологии, просто так сложилось. Легче ли, принимая расклад, оставить надежду и просто творить? Можно долго продолжать об этом патологически неизбывном чувстве рассинхрона. Но так же, как я забыл, состоялся ли на самом деле последний концерт «Весны на улице Карла Юхана» в 2015 году, эта музыка безусловно переживёт терзания её автора, продолжит прорастать поверх них сама собой. Медленнее, чем хотелось бы — зато верно. Может, не прорастёт. Или кто-то вырастет из неё — как полтора года назад я увидел, что кое-что изменилось, когда сидел единственным трезвенником на AUX-вечеринке, и один несчастный после дерзкой попытки моих знакомых заагитировать за группу «Жарок» — а заодно и напомнить миру про существование трека «Курара Чибана» — оккупировал территорию у колонки, упорно включал Башлачёва и (кажется) русский шансон. И я подумал, что когда-то то же самое было со мной, мне его стало жалко; показалось, что я читаю его боль по выбору песен чуть ли не дословно, но разум мой от такого взгляда на мироздание уже давно отделился. Впрочем, есть вероятность, однажды снова туда вернётся. Ведь жизнь и такова тоже: никогда не знаешь, когда снова сдашься печали (и сдашься ли). Но знаю, какой альбом включу, если что.
До конца года постараюсь итоги этого самого года здесь подвести (куда же без них даже в самых молчащих телеграмах современности) — а пока сегодня приглашаю (и, редкое дело, сам еду) в Москву на сходку утончённых меломанских натур со всей округи. Про Неоретро — в честь неожиданного летнего воскрешения этой группы в Питере — писал тут, поэтому повторяться не буду. Зато буду предвкушать сегодняшний вечер.
Читать полностью…
О чём тут ещё интересно (на)помнить: не только осмысление феномена Егора на страницах «Афиши» и прочего глянца позволило вымостить дорогу от высокого к низкому (и наоборот); другим немаловажным фактором легитимизации «Обороны» послужила осязаемость её наследия: Летов неустанно каталогизировал своё творчество; под конец жизни игорьфёдорычу и вовсе удалось ремастировать и переиздать всё своё наследие. Слушатели артиста получили возможность (со своим флёром и на свой, конечно, манер) собрать домашний «пантеон» из летовских CD не хуже, чем выходило у любителей Стинга или Брайана Ферри — заодно и новообращённых доступность дискографии в каноничном формате ПСС вполне могла увлечь (с твёрдостью, впрочем, могу говорить только за себя): к оформлению, как бы оно ни могло отталкивать выбором, скажем так, затрагиваемых ранними обложками тематик, с точки зрения истории искусства было бы сложно придраться даже человеку с самой высокой бровью на районе.
Понятно, конечно, что диски все эти — так, кирпичики в стене (и в интернетовскую эпоху довольно смешно настаивать на их культурологической ценности), но есть ощущение, будто эта «законченность» летовского наследия нехило так подыгрывает покойному вдолгую. До сих пор олдскульного дизайна сайт издательства «Выргород» даёт возможность ощутить размах — благодаря допечаткам тиражей даже сейчас вполне возможно сыграть в игру «собери их всех». Не сказать, что после Летова закрылась форточка подобных возможностей (для фетишизации любой дискографии отдельными увлечёнными лицами никогда не будет преград, каким бы ни был доступный формат собирания) — но эпоху, когда предмет под названием компакт-диск был непременным атрибутом большого коммерческого сериала с участием людей слушающих и людей, о своём слушании пишущих, «Оборона» провожала с современниками на равных; ну то есть, к чему я: нет никакого мнимого противопоставления, если смотреть на поляну двадцатилетней давности как на общий рынок — летовский продукт совместными усилиями летописцев и самого автора ещё до смерти получилось подать и продать так, что если даже в «лучших» домах с «качественной» музыкой места себе он не нашёл, то на полке магаза с гламурными конкурентами соседствовать ему могли мешать только превратности алфавита, в котором после Г точно не может следовать S. Короче, уор из овер; просто кто-то не удосужился узнать, что уже давно зафиксирована ничья.
— Вы охуенные!
— Потому что на могиле.
Разделяя оптимизм в отношении настоящего и будущего, не могу сказать, что чувствую радость сам. Моим ощущениям созвучнее приведённый выше ответ вокалистки группы «Нелюдимка» на реплику из зала; нет, это не попытка «проявиться в трудные времена», это уже похороны — что не отменяет, конечно, пышности действа, цветов и их потребности цвести. Мне сложно сравнивать, во мне слишком мало интереса к достоверному исследованию местности и её обитателей — но для меня «Нелюдимка» одни из немногих, кто понял и принял неизбежный церемониал.
Пока дошёл до нового сингла группы, вдруг выпало испытание моей преданности. Стена незнания рухнула — я обнаружил, что за последние десять лет фронтвумен «Нелюдимки» была в (на?) главных ролях сразу в нескольких полнометражных фильмах, шедших в прокате. Вдруг стало грустно. Снова обманул сам себя: и где тут, получается, андеграунд, где старание, где явление? Когда ты ещё и растёшь в семье киношников, культурный базис кажется впитываемым на автомате, а возможность выйти на сцену выглядит привилегией — безусловно-базовым моральным доходом, никак не восполняющим дефицит искусства, рождённого сквозь семь потов, через все препятствия и жилы, наощупь; пролеткульта вслепую, который идёт не зная куда и ищет незнамо что, а упорству героя скорее сочувствуешь, чем завидуешь. Но тёмные времена потому и занятны, что тьма наступает разом для всех — бывшее прежде бронью отныне лишь тяжелит. Оксфорд с отличием или неоконченный провинциальный педагогический, лауреат «Золотой маски» или сотрудник ПВЗ «Вайлдбериз», на досуге пишущий стихи; заблудшие — все, а значит — желающим выжить придётся сбросить оковы, осваиваться у надробий и проходить ускоренный курс по обрастанию верой и утрате надежды.
Так что выбора не осталось: включаю. Здесь всё по-прежнему, но ещё чуть громче, чуточку чётче, чуточку невыносимей; очередной урок (не)бытия посреди и вопреки. Электроорган и построковая гитара — две вещи, которые делают больно ровно настолько, чтобы не ранить, но оставить силы жить. С криком сложнее — но в дефиците легальных способов выражения чувств что ещё остаётся; «новые добрые» орут во всю глотку, но это будто само собой разумеется: любовь вопиет, упование на скорый свет бьётся в прутья клетки. И нет никого, кто бы это опроверг.
Регулярная Тревога — Чистота (2025)
Говорят, инди-фолк-певец Джейсон Молина однажды сделал больничный альбом: лежал в рехабе, и будто существует в природе что-то напетое им оттуда а капелла, да ещё и с от руки нарисованной обложкой. Поток переизданий Молины пару лет назад как-то вдруг иссяк и до вышеупомянутого места не дошёл. Зная, что циркуляция идей непредсказуема, волноваться я не стал (а такая реакция для меня редкость) — и ставка сыграла: судьба подарила нечто схожее, но более ценное, потому что географически близкое.
У Регулярной Тревоги вышел мини-альбом, тоже записанный силами одного лишь голоса; по счастью — в здравии и дома, но тело для каждого — та ещё тюрьма, больница и цветущий сад, порой даже одновременно, без всяких видимых оков. Примерно об этом и сами песни: едва начинаются, тут же и заканчиваются, успевая хлебнуть горя не с мешок, а со столовую ложку, в достаточной для терапевтических целей дозировке. Чувствуешь зыбкость, но успеваешь нащупать почву.
Послушать альбом — целый квест, но не оттого, что его промо-кампания так устроена. Вся промо-кампания осталась в рамках комнаты — верный друг исполнительницы написал картину к готовым трекам, вот и все приготовленья. Логика квеста совсем иная; релиз попросту теряется, с трудом оставляя цифровые следы: на яндексе указан как залитый, но не залит; на ютубе реклама, если отсмотреть её до конца, длится как сами песни.
Хотя, конечно, хотелось бы отбросить если не сами препятствия, то их описания; ведают ли письмо в бутылке и кораблик в дождевой воде, что за препятствия преодолевают по дороге? Нет же, скользят, текут. Вот и песни эти одинокие отпущены в мир — и, вероятно, кто-то сможет их услышать, только и всего.
Apple Music | YouTube | Spotify
Если бы у меня была парочка лишних жизней, одну из них я точно провёл бы в Екатеринбурге.
По родству вроде должен топить за соседнюю Пермь — но, по закону белой зависти, лучшая столица мира обитает не под самым носом или в сердце, а где-то на стороне. Культурный всплеск Перми, как и Тулы, пришедшийся на 2010-е, оказался сезонным, сродни выездному цирку, который постоял пару лет, погорел и уехал, а люди остались жить свою прозаичную жизнь (правда, побывай я хоть раз на до сих пор идущем Дягилевском фестивале, возможно, про пермскую движуху такого бы не говорил). И так же как, на правах многолетнего обитателя Тулы, я всегда завидовал соседней Москве, на правах паспортного пермяка почтенно преклоняюсь перед Екабэ.
Ну, правда ведь, где вы ещё такой инкубатор неземных удовольствий найдёте, причём на совершенно разный вкус? Не берём даже старцев типа Бутусова-Кормильцева или братьев Самойловых, фиг бы с ними, зайдём в двадцать первый век — тут тебе и роскошная Катя Павлова, и «Городок чекистов», закрывший временной зазор между Борисом Рыжим и зумерской песней, и Ситников с друганами и безумными проектами, и вечно молодой-вечно пьяный... нет, какой Бобунец, вы что — я, конечно, про театрального режиссёра Коляду.
Пётр Полещук весной вопрошал, кто вас заводит-то тут в российской музыке? Хочется ответить, что никто — но это если сейчас пытаться выяснить; сейчас такое время пуританское, что возбудит даже чуть открытое плечо (я метафорически, конечно: имею в виду хоть какое-то проявление хоть какой-то смелости, которое в другой эпохе было бы будничным) — но, если оглядеться чуть по сторонам и назад, можно кое-что припомнить. Например, сказать себе, насколько сильно мы недооценивали Олега Ягодина. Он как раз у Коляды тридцать лет в спектаклях играет, а ещё примерно столько же играет в музыку, где в порядке не только звук, но и, так сказать, образ.
Равнодушие к ягодинской группе «Курара» стоило мне примерно полутора межполовых дружб и легкомысленного отношения к жизни, вместо которого обрастаешь снобством: бубнящий актёр что-то читать пытается, не выходя из стереотипа о рефлексирующем интеллигенте, попутно успевает и выпить, и усмехнуться над фактом, что пьёт, и лоб рукавом утереть, устало снимая накинутый на водолазку пиджак. Законно ли насаждение беззащитным студент(к)ам литературных стандартов брежневского застоя? Но то, конечно, махровое восприятие — если вы этого человека на сцене видели, он если что и снимает, то не только пиджак, но и рубаху, оставаясь в оголённом состоянии по пояс. Впрочем, это лишь одна из причин (точнее, даже следствий), по которым Ягодин, конечно, так любопытен для сцены огромной страны, затерявшейся в дебрях самой себя.
В поисках фронтмена, идеального для просторов Необъятной, следопыты, кажется, нехило так промазали, тренируя свой глазомер то на Питере, то на Москве, то на несуществующем Новокузнецке (несуществующем в том смысле, что из других точек он доступен лишь в пересказе Николая Комягина). А искать нужно было флегматика: по этой причине номер один у меня Леонид Фёдоров — сильно чувствующий музыку и слово технарь, который по чистому стечению обстоятельств нашарил стиль, достаточно отстранённый, чтобы не привлекать к себе особого внимания (даже Джонни Гринвуд уже не может так спокойно кататься на концерты в Израиль), но чтобы вирус его харизмы медленно так распылялся по местному околоподполью. В 1990-х на концертах, к слову, любил голое плечо повыставлять: вроде бы случайно, а вроде и знает себе цену человек, выставляя на торги не больше, чем нужно для восторга публики.
Теперь я стану не собой
И всякий спросит: кто такой?
[...]
Какая-то, цензурно говоря, глупая у меня неделька выдалась — зато за осознанием глупости, как и всегда, последовала усмешка. А за усмешкой — отчаянная и до боли знакомая радость: покуда в титрах к разным эпизодам жизни звучит голос Леонида Фёдорова — и есть те, кто готов ему подыграть — этот мир всё ещё хорош и пригоден.
Ну, а мне в пятницу — нелепо даже подумать — будет 33. Сказал близким, что на сей раз праздную понемногу весь месяц без привязки к дате, заявленному и следую. Сегодня поздравления, вчера дары — а послезавтра свечки, воткнутые в сочник с творогом. Много ли для счастья надо?
Пожелайте поменьше снобизма и мужчин-рокеров на этом канале, а то сегодня про них тут уже аж трижды. Но, понимаете ли, вижу ту самую цифру в названии песни Билли Коргана — не вижу проблемы. Классная же, тем более.
Впечатлённый собственным же упоминанием здесь Шнурова, решил переслушать его предпоследнюю — на мой взгляд — творческую удачу. Но тезисы затронут её саму только косвенно; так, штрихи к портрету, навеяло.
***
С годами крепло впечатление, что ни этот человек, ни его песни не проходят проверку временем — но даже если так, это исключительно от того, что проверку временем не особо проходит сама эпоха. С таким подозрением, чую, никто не согласится — и всё-таки 2000-е, 2010-е и 2020-е, будучи годами имени одной и той же, в сущности, властной вертикали, в коллективном сознании развалились на три довольно самобытные, порою слабо увязываемые друг с другом части. Во многие события из тех, что в недавнем прошлом были увидены лично, уже сложно поверить. Но склеить обратно — теоретически выполнимая задача: запросто представляю в будущем книжку «Сергей Шнуров и его время», пока ещё есть кому такую написать.
Но прямо сейчас «Ленинград» — это всё ещё наше настоящее (хотя уже давно не наше всё), и лично я не представляю возможность дешифрации феномена вслух в нынешних, скажем так, погодных условиях. Есть один спорный в качестве вопроса для обсуждения, но бесспорно занятный фактик: за «Ленинградом» 2000-х тянется шлейф алкогольной группы, но не менее громогласно в лоре и мире группы фигурировали другие пагубные привычки, о которых вслух теперь опасно совсем, да и всегда было типа табу: то бишь, главной проблематикой, вероятно, была скорее ломка, чем делирий. Но это искажение конечно, действует только на уровне стереотипов: живому слушателю, даже невнимательному, была всегда понятна степень разнообразия страданий шнуровского героя. Даже в позднем гедонистическом гимне «В Питере — пить» речь ведь шла не только и не столько про «пить».
К вопросу о Вечном городе — неплохой попыткой подступиться к шнуровскому модус операнди (по состоянию на ещё адекватные 2010-е годы) был спич покойного Антоновского. Everybody hates a tourist, но на этом туристе и казна, и экскурсовод вполне способны сделать кассу. Про мир последнего, впрочем, из этой деконструкции ничего не ясно, всё только путаннее. Шнур, если верить тексту, имел в виду ничего не иметь — а если вдруг и имел, то с собой наедине; вот и получается тогда, что финал логичный: когда ход истории потребовал пояснить за слог и придать своему кредо хоть какую-то определённость, Сергея Владимирыча как созидательной и хоть чем-то интересной единицы не стало, выжило только его время. Многолетняя игра в имитацию управляемой демократии — это скорее не свойство шнуровского ска-оркестра, а отличительная черта общественно-политического устройства, которой этот самый оркестр в рифму жонглировал. А потом и там, и там дирижёр взял и всё (всех) обнулил.
Неудивительно, что творческая удача, которую я вначале имел в виду — это альбом «Хлеб»: там автор умудрился вынести за скобки обычно подвластное ему зрелище, оставив в центре угрюмый социальный комментарий — в моменте пошловато-общий, но спустя годы на удивление вечный. И впервые выступил, что называется, как листовка — а однажды даже как агитка в защиту медиа (она, к слову, состарилась абсолютно прекрасным образом). «Хлеб» остался разовым экспериментом — все приёмы которого, впрочем, Шнуров взял себе в дальнейший путь. Кроме одного: задушевного разговора о лично для него (ну, или героя, вероятнее) больном. И по вопросу, что все мы до смешного смертны, столь красноречиво больше не промолвился.
Впрочем, об этом быстро нашлось кому говорить: тусовка вокруг «Ёлочных игрушек» (с которой у «Ленинграда» в то время было общее звено в виде Барецкого) успешно развила тему. У Шнурова впереди были последний андерграунд акт в проекте «Рубль», свой got to have love в виде зря позабытого альбома «Лютик» — а остальное (как прошлое, так и последующее) лично мне было не зазорно выкинуть из головы. Но опять же, цитируя знакомого покойника: может быть, вспомним.
https://www.youtube.com/watch?v=jtEgTnpgIVY
Предложенные видео сообщают, что Сева Ловкачёв с напарником решили переизобрести велосипед имени Лапенко; ловко, чёрт. Но старо. У Шортпарижа вышел очередной саундтрек. Антон Макаров из группы «Диктофон» как-то снобски пообщался со мной на лестнице полторы зимы назад, когда я зачем-то его похвалил (возможно, ему муторно от телеграмеров, как голландскому тренеру Луи ван Галу от журналистов). Всё это вызывает только один вопрос: какого чёрта?
О местном стендапе не вспоминал с прошлой осени, когда выяснилось, что тогдашний мой круг общения темой живо интересуется; а ведь даже помыслить о любопытстве именно этих людей именно в эту сторону было будто бы нельзя. С тех пор круги и привязанности у меня ощутимо сместились — а времени, затраченного на просмотр 56 эпизодов шоу ЧУВС (два с лишним дня без сна в переводе на чистое экранное время), никто не вернёт. Возможно, поэтому — в тихой надежде на кэшбэк — мне грезится, что русскоязычная музыка ради своего выживания непременно должна позаимствовать что-нибудь у стендаперов; впрочем, кажется, уже давно это сделала и, естественно, взяла худшее. Если назовёте хоть одну здешнюю попытку конферанса в рамках песенного творчества за последние лет 10, которая удачно состарилась — я вам поаплодирую (знаю, что комменты закрыты, но в том и шутка).
Половину выходных провёл в магазинах (траты — 2500 рублей; тупо глазеть на витрины — бесценно), другую половину — по дороге в эти самые магазины; даже из программы док-фиесты Beat Film Festival ничего не глянул (десять лент полторы недели были доступны на Кинопоиске, но через полчаса ссылки превратятся в нерабочие, словно карета в тыкву). Зато из ностальгических чувств (да и не смотрел раньше) решился заценить фильм-концерт Big Time с Томом Уэйтсом. С точки зрения драматургии там не происходит ровно ничего: в чередующихся друг с другом четырёх-пяти образах маэстро травит байки да поёт песенки. Понятно, что формально Уэйтс — классический бытописатель с предсказуемой дистанцией от собственных (не забудем уточнить: созданных им поздним в паре с женой, Кэтлин Бреннан) персонажей. Но, раз уж мы конкретно здесь говорим об искусстве визуального, а писатель в данном случае становится неотличим от актёра, расстояние неизбежно сокращается: для этого даже можно и не воплощаться, достаточно возникать. Кое-где в фильмах Джармуша Уэйтс успевает посуществовать в виде бесплотного голоса из магнитолы, в образе своего-в-доску-радиодиджея, который, предваряя песню, непременно расскажет про погоду и пошутит шутку. В Big Time примерно так же, но с картинкой и переодеваниями. Что наводит на размышления: Чехов, например, скорее бы зарылся в песок ялтинских пляжей, чем согласился напрячь собственные голосовые связки ради эффекта присутствия — и вот как-то у Чехова выходит быть ролевой моделью для местных авторов песен (ну, или не знаю: даже самый некондиционный Чехов был куда остроумнее праймового Антона Макарова на лестнице), а у Т. Уэйтса — разве что интонационным вдохновением каверщиков Летова; я про Билли Новика щас, конечно.
Короче говоря, тезис мой таков: на местной инди-сцене стабильно неплохо с демиургами — но плоховато с конферансье. Конечно, стендап (да и, честно говоря, Уэйтс) — так себе образцы, но хочется уже рукоплескать взаимодействию с залом (пусть для начала и скабрезному, зато хотя бы прямому), а не очередной апологии репрессивного аппарата.
(Раз есть тезис, последуют и доказательства с выводами — а это так, ироничный тизерок от человека, который очень соскучился по большим текстовым нарративам.)
- Дуэт «Два обреза» выстроил свежий альбом на концепции выдуманного радио — и с таким проектом их точно могли бы взять на настоящее; Митя Бурмистров снова ловко превращает песенные штампы в хорошее вино — ну, а мы расскажем о паре других любопытных релизов последних недель.
Шаййм — Нет никого
Про циферблатскую тусовку говорю здесь много и часто, а про отдельную группу барабанщика (и на досуге гитариста) Никиты Черната речи как-то тут не шло. К третьему альбому повод появился и, что называется, созрел — фолковый уклон дебютника сменился на торжество ревущих струн: «4 стороны» звучит как лучшая песня группы «Спасибо», которую та пока ещё не сочинила; заглавная «Нет никого» под конец жонглирует одноимённой фразой из шортпарижевской песни «Стыд»; финальная «Вот так» под стать названию звучит озверелой реинкарнацией раннего «Ленинграда» (будто рёв саксофона, с которого четверть века назад стартовала пластинка «Дачники», возвели в превосходную степень — а вокал и текст раскрутили до истошности уровня, скажем, альбома «Точка»). Разумеется, ни на что из описанного «шаййм» толком не похожи; получилась знающая меру эклектичная рок-запись, на которой дозированно есть чуть-чуть этого, немного того — и в итоге даже кое-что получается. Как минимум, эзопов язык текстов частенько срывается на первобытный крик.
Вя — Колобок
Ещё одна группа в жанре лобового нарыва на грубость: фанаты союза «Ёлочных игрушек» с Родионовым и Барецким были бы польщены, если бы не два «но». Первое: релизы калужского трио «Вя» обычно длятся недолго — и это огорчает; на их концертах можно спокойно сходить с ума часа полтора и ещё просить лучшие вещицы на бис — а в плеере за 25 минут даже в качестве аудиовизитки треки не срабатывают. Второе, вытекающее из первого: ещё со времён Kraftwerk весомой частью электронных поп-развлекушек является удовольствие видеть на сцене людей, которые изящно/комично/с суровой миной/нужное подчеркнуть управляются с приборами; будучи данного удовольствия лишёнными, мы получаем музыку, скупую на эмоции и тем более на заряженность слов. Но минимум в паре случаев нарратив выдерживает даже заочно; песню «Экскурсии» про мучительный в своей комичности рабочий день — и следующую за ней «Человеки» с мизантропической грустинкой в духе стихов Олега Гаркуши — самозванно нарекаю хитами. Песня про Лёху забавная. Ах да, чуть не забыл: отдельные аплодисменты достаются бас-гитаристу; не всегда в нашем мире игру на этом инструменте удаётся идентифицировать как увлечённую (да и вообще на слух идентифицировать) — но здесь удачно сошлись оба пункта.
Финальная эра Cocteau Twins заслуженно считается у них тусклой. Меня всегда напрягали хрупкий оптимизм протрезвевшего Робина Гатри и выдержка теперь уже бывшей его жены Элизабет Фрейзер; она знает, что возле экс-хусбенда на сцене ей некомфортно (и это принципиальный момент, который спустя годы станет для неё и группы уважительной причиной не воссоединяться) — но виду героически не подаёт.
Музыка Гатри ходит кругами; чуть позже сольная карьера подтвердит, что новых идей у него не было ни для Фрейзер, ни для слушателей. Сотрудничество с Марком Клиффордом из Seefeel, без иронии талантливым чудотворцем, который любой грув превратит в размытый эмбиент — прямое свидетельство агонии: идея вставки живых ремиксов с его участием прямо посреди концертов вообще никем не понята; после такого Фрейзер ничего не оставалось делать, кроме как отметиться гостьей у Massive Attack: эти без странных затей понимали в совмещении сценического действа и диджейства, да и сам трек буквально остался в веках — первые такты Teardrop (жаль, без ангельского вокала Фрейзер) регулярно развлекали фанатов Хью Лори в обличьи доктора Хауса.
Гатри головой так и остался где-то в 1984-м. Клиффорд воскресил Seefeel и раз в десять лет устраивает сеансы немассового прихода. Фрейзер с похожей периодичностью возвращается в новостные ленты: то Янку с теми же MA перепоёт, то что-нибудь своё выпустит (и мало кто услышит). С одной стороны, очень обидно за оборванную карьеру Элизабет, с другой — радостно, что это всё-таки её выбор: речь ведь про освобождение и выбор себя.
Прощаться можно легко — вот что показали Cocteau Twins. Со стороны чудится, будто под конец приоделись, посвежели и позврослели они ради нового взлёта — но нет, это лучше назвать уходом на покой с сохранением лица; и не для публики, конечно, а для себя самих. С годами понимаешь, что расстаться и уволиться одним днём не получится — чемоданы из комнаты или обёртки из офисного стола можно унести хоть за час (и то логистических усилий потребуется перед этим довольно много), но ниточки в голове всё равно откажутся адаптироваться так быстро. Если ситуация не требует срочного побега, продуктивнее закатить церемонию — и тогда уже отпустить. Прощальный ужин, овации с цветами, прогулка в поле под ветер в голове, теперь-точно-последние репетиция и песня — при таком раскладе ритуалы необходимые, пусть и немножко вынужденные. Но потому музыканты артистами и зовутся, по долгу квалификации привыкли играть в игры — и за возможность увидеть профессиональное прохождение уместно сказать спасибо.
Семьдесят девять лет сегодня могло бы исполниться человеку, который не только упал на землю, но уже и успел вернуться в неведомое нам небытие.
Мне, мыслящему преимущественно чужими сказочными умопостроениями, всегда казалось, что величие Дэвида Боуи состоит ровно в том, что он — человек-карнавал, примерно раз в год переписывавший текст собственного пользовательского соглашения в музыкальном мире: то он герцог, то он демон скорбящий, то гламурный подонок, то вообще на пенсию уйдёт — и, типа, эти его ветреность и сезонность суть главные уроки, которые молодой человек, пытающийся прильнуть к сфере исполнительского мастерства, мог бы для себя у покойного почерпнуть.
Но была ли во всех этих телодвижениях логика? До поры. Хочется выдвинуть опасное предположение: Дэвид был просто везунчик — что в сочетании с умением хотя бы иногда вылезать из постели (в её прямом и переносном смыслах) дало иллюзию спонтанно эффективного тайм-менеджмента. В этом смысле вряд ли чему по серьёзке у Д. Б. могли научиться такие уважаемые люди, как Борис Усов и Майкл Джира, для которых в признаваемой ими степени покойный персонаж был некоторым эталоном. Оба — резкие и не без тяги к эстетству; думаю, в этом и был (есть) вдохновляющий смысл брикстонского принца: быть лучшим на районе суетологом с быстрою походкой и взглядом безумным, не роняя планки.
Этот пункт заявления, конечно, тоже тянет на сноску-звёздочку: будь корень успеха только в живучести, Дэвида Боуи звали бы Мик Джаггер или Кит Ричардс, и ничем бы он от этой двоицы не отличался. Значит, уточним: не только остаться в живых при отягчающих вводных, но и сохранять достаточную осознанность, чтобы вечно редактировать своё резюме. Ведь в чём работа фигуры «артист» в публичном медийном мире? Бесконечно быть востребованным и интересным, только вместо стажировок и компетенций бесконечное число образов, амплуа и увлечений: грубо говоря, и в кабаре могёшь, и — как в том мемном диалоге из сериала — и Джармуша знаешь, и даже способен досмотреть его до конца. Но и в этом смысле (интеллектуального проповедничества) Боуи был артистом не самым пятёрошным — вместо кумиров беспардонно сотворял самого себя — зато за багами и уязвимостями в его попытках всегда было увлекательно смотреть. Из-за их наличия Боуи всё-таки и остался в памяти как человек, не киборг — а прошлые грешки никогда не прокачают его посмертный образ до святошного. Потому и выбор мой в день его рождения такой — песни, которая вобрала в себя на редкость актуальный нынче сорт фобии (правда, не забываем о необходимости не опускаться до фобии с приставкой «ксено-»).
25(+) альбомов 2025 года
К сожалению, не успеваю сверстать подробный пост с итогами. Год в музыкальном плане был хороший — намного интереснее и разнообразнее, чем этот список. Много прекрасных альбомов, много новых (и относительно новых) имён. И усталости от многочисленных списков телеграмных коллег я не почувствовал: бодрый заряд чувствуется при чтении большинства из них. Приятно. Я же вслушивался в привычное, а к новому привыкать было сложно: лебеди (Swans) всё ещё привычнее уху и сердцу, чем гуси (Geese) — но по итогу в списке нет ни тех, ни других.
Отбор для списка на этот раз был сделан просто: с перечисленными альбомами возникла такая прочная эмоциональная привязка, что момент знакомства с ними я могу вполне достоверно воспроизвести у себя в голове. Были в 2025-м релизы и более сильные по форме; были и те, которые я до сих пор не послушал (масса!) — но вот эти по личным причинам запомнятся. Внутри списка есть пара ссылок на мою писанину о некоторых из них (выделены цветом).
Я почему-то запомнил этот месяц и этот день: на 29 декабря 2015 года был назначен последний концерт группы «Весна на улице Карла Юхана». Кажется, в камерном составе, на двоих.
Почему «кажется»: событие это полумифическое, ибо я на нём не был — а сейчас, пытаясь припомнить, произошло ли оно всё-таки в итоге или нет, могу лишь развести руками. Будем считать, что выступление состоялось — ведь тогда бы вышел красивый апокриф. Подозреваю: едва ли отыщется среди моих читателей ещё один человек, который не только был подписан на лидера группы Владимира Бузина (такие люди как раз есть), но ещё и подловил в ленте его постов момент анонса. Бузинские излияния в интернете всегда были грустные, безнадёжные, часто злые: как же всё плохо; пишу песни; все-сволочи-все-нехорошие; записываю песни; не выпущу песни. Отмена концерта могла быть логичной; стоит ли рвать непонятно куда в рабочий вторник, чтобы узнать, что ничего не состоится? Вот и я не рванул. (А фотоотчёт по итогу мероприятия помню: вряд ли приснилось же.)
Спустя десять лет другим декабрьским утром появилась новость, что Бузин умер — а с ним, раз уж единоличным худруком и звуковым ваятелем песен был именно он, умерли и надежды на что-то новое от «Весны». Все эти годы Бузин для «В.Н.У.К.Ю» почти непрерывно что-то записывал: прямо перед пандемией вышли два сингла (затем и третий), а дома у него пылились записи, которых (по уверению автора) в какой-то момент совсем по-роберт-смитовски хватило бы на две будущие пластинки. В ином случае фраза «дома пылились записи» была бы такой себе литературщиной, но тут именно что дома и именно что пылились: подобно Мамонову, Летову или Леониду Фёдорову, Бузин сделал лабораторией по производству музыки своё жилище. Учитывая, что у микрофона в «Весне» была супруга, выход резонный и логичный; ну, и опять же дополнительный повод даться диву — пусть будет посрамлён скептик, который скажет, что творить симфонию в квартире — метод заведомо дохлый. С другой стороны, и скептику найдётся чем ответить: такая изоляция в условиях всеобщего удушья всё равно выглядит вынужденной, не совсем добровольной.
Бузин любил повторять, что в 1993-м, пройдя срочную и застав октябрьские события, почувствовал и смекнул, куда всё катится и к чему по итогу придёт. Это вообще самое жуткое проклятие — зациклиться на одной статичной, ослепительной картинке, видении, и онеметь; пророчества частенько сбываются слишком долго — а чтобы дожить до их свершения, нужно верить во что-то ещё. Но в 2005 году у «Весны» выходит альбом «Прости-прощай...», а в 2010-м — альбом «P.S.»; с тех пор любое действие оставшейся без лейбла (что к концу 2000-х оказалось дальновидным) группы превратилось в послесловие, завещание, прощание — и далее по декадентскому скрипту. А потом и группы как полноценной выступающей единицы, которой она стала на несколько лет, снова не осталось, всё свелось к семейному дуэту.
Несмотря на то, что упоминание «Весны» прежде всего вызывает ассоциации с голосом Ирины Трепаковой, все тексты песен всё-таки писал Бузин, её супруг. В совместном интервью пары проскальзывало, что в работе он, мол, абсолютный деспот, не делающий скидки на родство — и потому, конечно, эти альбомы стоит считать исключительно его высказываниями. Эмбиент и лаунж образца первых записей «В.Н.У.К.Ю» к тому моменту улетучились; на смену им пришла сначала дождливая поп-музыка (на «Прости-прощай...»), а затем какой-то разукрашенный, отчаянный эпитаф всему пока ещё живому и сокровенному.
Но для начала — рейв-разогрев. Видеоархивы голландского фестиваля Pinkpop продолжают пополняться: настала очередь выступления The Prodigy 2005 года.
В других обстоятельствах едва ли обратил бы внимание на эту группу — с тех пор, как на заборах кончились её упоминания, а покойный Кит Флинт пропал с обложек молодёжных журналов вместе с этими самыми журналами, найти повод вспомнить о ней было непросто. Но в праймовые годы, как для меня шокирующе теперь открылось, это была вполне себе пушка страшная — и дело совсем не в пиротехнических эффектах (которые и начали-то изобиловать у продиджей уже после того, как их лайвы стали походить на цветастый флинтовский трибьют).
Если бы The Prodigy (ну вдруг) были в чести у творческой интеллигенции, их стилистическое многообразие могли бы спокойно называть гезамткунстверком. По-русски — скрещеньем разных видов искусств; самые популярные комментарии под клипами частенько констатируют похожее: мол, Лиам Хоулетт (продиджевский композитор и, грубо говоря, идеолог) — это чёртов гений-объединитель, ведь под его музон колбасятся и рейверы, и индустриальщики, и прохожие любители поп-музыки. Ну, а гримаса-парень Флинт выкидывает лицом и телом такие кунштюки, что иначе как кунштюками их не назовёшь; эдакий современный театр, шагнувший прямиком из культуры эмси.
Поначалу (что особенно заметно по клипам) Продиджи выглядели как buddies, то есть друзья не разлей вода. На концертах же (и со временем это видно всё сильнее) каждый из них будто бы обитает в своём углу, причём даже не как обособленные части целого сцениума. Если бы на фестивале моноспектаклей забыли про очерёдность и вызвали всех сразу, это был бы как раз концерт The Prodigy: Максим Реалити
по-элджеевски закатывает глаза и закидывает толпу подтверждениями, что названия точек выступления всякий раз учит безошибочно (и точно не перепутает Алабаму с Алапаевском); треку ко второму следом выкатывается Флинт с такой помпой, будто только что уломал организаторов на сверхурочные в гонораре. При такой внешней диспозиции просчитанные мело-накаты окружённого синтами Хоулетта просто не могут не греметь; параллельно люди с инструментами изображают рок-концерт — и мнится, будто в The Prodigy действительно вместилось почти всё: даже то, чего не обнаруживается в объектах, с которыми есть желание обнаруживать сходство. В Firestarter Флинт плюётся нотками будущего брекзит-кора, но брекзит-кор не выдал ни одной схоже захватывающей дух аранжировки; гитарная куча-мала (и вообще интенция сделать самодеструктивное шоу) напоминает гуманную версию Rammstein или Nine Inch Nails — но, в отличие от Резнора, Хоулетт никогда не строил из себя умника. Его музыка — из (и для) низов, той их части, для которых легитимная разрядка — это качественно потанцевать, а не выплеснуть гнев или (пере)придумать, как тут жить. Хоулетт золотых времён заштопывал прохудившуюся растерянность чувством прикола: мама, мы все тяжело больны — но нервически пересчитывать процент сумасшедших на данный час из-за этого необязательно. Релакс, тэйк ит изи — а дальше что-нибудь придумаем.
Потому, наверное, вдолгую быть попутчиками цайтгайста у The Prodigy и не сработало. Для мира, что катится в тар-тарары, уже бессильна временная затычка лёгкой иронией и хорошим настроеньем. Но при том, что новые сочинения Хоулетта и уцелевшей компашки не столь эффектны и эффективны — их концерты, даже превращённые в туповатый диджей-сет с имитацией жизни, кажется, всё ещё для кого-то терапевтичны. Но двадцать лет назад, очевидно, было красочнее.
Когда-то я думал, что возвращение потребности (и способности) к писательству есть для меня признак оздоровления; в мозгу что-то движется — следовательно, всё в норме. Но относительно недавно мой друг, добрую половину своей жизни буквально посвятивший анализу психики и её закономерностей, а потому обладающий мнением в моих глазах экспертным, сделал сенсационный вывод: я хватаюсь за письмо, когда мне плохо. Поэтому любой мой пост теперь оборачивается традиционным вопросом в личку: а что случилось?
Рассказываю. Уже полдороги пройдя с работы домой, я вдруг засомневался, закрыл ли я за собой воду. Не ту, что из крана над умывальником — хрен бы с ним, оттуда может течь хоть всю ночь без особых последствий — а слив, через который набирается вода вымыть пол. Этот за пару часиков может устроить нехилый потоп: под проливным уличным дождём я начал прикидывать гипотетические убытки; представлять, как индивидуальный предприниматель Ч. утешает заплаканную супругу... как оба проклинают меня... следующим кадром — суд... проданная квартира... Так, а какое завтра число? Двадцать девятое? Ну, конечно! Завтра концерт Всеволода Дорохова; надо проанонсировать.
Да! Уже завтра (или сегодня, вчера, два месяца назад — если будете читать с запозданием) состоится концерт Всеволода Дорохова. Закономерный вопрос: ху из Всеволод Дорохов? Молодой человек из Новокузнецка, перебравшийся в Питер, затем в Ереван, а теперь и в златокудрую Москву. (С недавних пор) без вредных привычек. Красавец во всех отношениях. Единственный минус — честно прикинув собственные силы, песен на свои тексты не делает. Зато с выбором чужих попал в яблочко: музыкальные прочтения поэзии Бориса Рыжего пришлись по вкусу создателям спектакля «Б. Р.», и Дорохов оказался там занят. Пришёл к успеху. Словил охапку заслуженных цветов и продолжительных оваций.
Надеюсь, вы понимаете, что мне абсолютно всё равно, придёте вы или нет на Всеволода в «16 Тонн» (точнее, в филиал этого древнейшего столичного клуба, что на Арбате). Артист симпатичный, со своей публикой, и лишние сторонние дифирамбы ему уже не нужны — мне скорее занимательно, что перед нами пример музыканта, будто идеально под свою эпоху и публику стандартизируемого: поёт зычно, красиво, но без трагедии; репертуар — по меркам, допустим, капустника на канале «Культура» хулиганский, но (за пределами очерченного клубными столиками и оркестровыми ямами пространства) из Рыжего хулиган уже примерно как из Есенина. Песни для анестезии под вино. Музыка сонного времени. Да, я понимаю, что это читается как глупое обвинительное заключение из пожухлой газетёнки примерно 1925 года (не хватает только слова poshlost') — но если оглянуться вокруг...
А если оглянуться вокруг, обнаружится непроглядная тьма осеннего вечера. И дождь, под которым я тревожусь, что место моей работы затопило, потому что я забыл закрыть воду.
Утром шёл с термокоробом за спиной и болтал себе под нос. Осознав ситуацию, на мгновение вспомнил о старой дилемме: люди попадают в секты, потому что они сумасшедшие — или же они сходят с ума именно из-за того, что попали в секту? С доставкой ведь похожая история: не поймёшь, то ли работёнка притягивает полоумных, то ли полоумность возникает из-за того, что при выходе на линию пешим по жаре неизбежно становишься почтальоном Печкиным до появления у него велосипеда.
Впрочем, вопрос, чего это я такой злой (был), быстро сменился следующим — почему так мало людей в 2025 году болтают на улице сами с собой? Я же помню иные времена; то ли нейролептики стали сильнее, то ли это стало слишком неприличным, не знаю — но в своём бормотании почувствовал себя каким-то одиноким, таких на свете больше нет.
Ещё одна версия: болтуны ушли делать флоу. Поток творческого сознания рождается по схожему принципу — только фланируешь не по улице, а по, допустим, интерфейсу программного обеспечения «Аблетон». От Роберта Полларда до Адиля Жалелова, все чудаки здесь.
Последнего (более известного под именем Скриптонит) скорее уважаю, чем котирую — и его сайд-проекту Gruppa Skryptonite уделяю больше внимания, чем основному. Обычно на час и 20 треков жалко времени и сил (да, со временем понимаешь: музыка отнимает силы, а если под вечер обнаруживаешь у себя сотню скробблов за сутки — наутро будет похмелье), но тут ставишь фоном, делаешь дела, вычленяешь сквозь суету отдельные фразы. Одна особенно поразила: Адиль, человек не бедный, вдруг сознаётся, что «устал [офигевать] от цен в городе». Это как если бы, не знаю, Джобс удивлялся, что макбук в этом году на двести долларов дороже — или футболист поражался стоимости себя. Впрочем, тут опять возникает желание разобраться, причина или следствие: феномен Скриптонита как раз и стал возможным ввиду того, что мир переоценён, и предложение попало в спрос; старик в электричке (реальный случай) который год болтает про свои миллионы, но мимо сценических софитов пригородный транспорт, к несчастью, не проезжает. Адиль Жалелов упоминает бакарди — а мы тут как раз следили за Met Gala, были в ЦУМе времён расцвета, помним, смотрим, практикуем. Но скажу по секрету: Скриптонит — это, конечно, хорошо, но лучше бы тот старичок себе карьеру сделал.
Запах солнца — верная примета:
Нету никакого интернета.
Ягодин — пожалуй, номер два, и точно как в случае с Фёдоровым, равная заслуга тут верных музыкантов, которые есть у него под боком. «Курара» — это двадцатилетний беспрерывный джем-сейшн лёгкого рока, который по причине этой своей мнимой лёгкости заинтересованного слушателя отпугивает: стигмой изи-лиснинга с нудной читкой подобную стилистику наградил Гришковец, и просто так от неё не отделаешься. Но тут ведь какое дело: как и в случае с «АукцЫоном», с годами сказывается наработка стажа: даже без дотошного вслушивания в инструментовку, от такого упорства людей чесать свой чёс начинаешь восторженно глазеть. А начиная восторженно глазеть, видишь, что равнодушный фронтмен, равнодушно скидывающий футболку, попросту сосредоточен и что-то там видит насквозь, даже если на практике он попросту артистически вуалирует, что ему всё равно — мы же на картинку, провоцируемую конкретными действиями, смотрим; так и рождается кумирство, основанное на домыслах. А из домыслов рождаются легенды, и никуда не денется это: нет мифов — нет пророков, а нет пророков — нет и движения хоть куда-то, в идеале под лучи божественного; в ту сторону, где вопрос «камо грядеши?» найдёт вразумительный ответ.
Неслучайно Ягодин в постановке Семёна Серзина отыгрывает прообраз Башлачёва — две, казалось бы, несовместимые энергетики, у которых тем не менее много общего. И СашБаш, и «Курара» — это демоверсии того, что могло бы быть, но никогда не будет: первый — авторской песни размером с колодец необъятной глубины и потому в теоретике копающей далеко за пределы субкультуры, но на практике вязнущей внутри неё; вторые — группа из некой Глубинки, психогеографию которой можно вертеть и так и эдак (подобно как у Джарвиса Кокера Шеффилд поимел статус sex city исключительно в рамках оксюморона), ныряя из этой самой Глубинки в Глубину: туда, где ровно два часа концерта перед тобой полуидол, уверяющий тебя, что он обычный человек, а остальные часы спокойно бредущий себе к автобусу, потому что одетого и помятого его, скорее всего, не приметят, а он и рад. Оба пути ведут к одиночеству — но у второго есть пример первого: Башлачёв по наивности верил в человечность как в категорию, а Ягодин ни на что не уповает и никого не ждёт; усталость как настройка по умолчанию — возможно, лучшая прививка от оптимизма. Ну, и способность выдержать близость кресел в театре и крупные планы в кино закаляет, прибавляет выдержки в мире, где всё и все на виду, а премию за труды не дадут никогда. Главное не спутать равнодушие к благам с запиванием горя: жизнь и сама-то по себе горше водки, что уж говорить о стремлении обе эти две смешать.
«Курара» сейчас вынужденно перестала давать концерты. Коляда оказался от гастролей с труппой, потому что его типа просили убрать из неё Ягодина. Такое, конечно, треплет и старит; удивительно, что хотя бы на словах у человека сохраняется оптимизм. В поисках каких-то свежих активностей нашёл интервью Олега екатеринбургскому изданию — вышло в прошлом месяце, а телепортирует в 2011 год: будто понятия «независимый театр» и «городская активность» для кого-то ещё что-то значат, а гонимого человека готовы если не отстоять, то хотя бы прилететь из столиц только с целью посмотреть на него, пусть даже в формате сценической постановки взамен бенефиса рок-звезды. Быть знаменитым некрасиво, но органично чувствовать себя под софитами и устойчиво вне их — прекраснее всего. Хочется в это верить и этого желать.
Короче, если вдруг исчезну отсюда надолго, оставляю вам завещание: весь месяц намерен слушать «Курару» в максимально возможных для сохранения психического здоровья дозах. Даже не знаю, что вам показать такого иллюстративного, чтобы посвятить в свой трепет; давайте остановимся на стародавнем видео, где мало что видно, зато отлично слышно — ворочающийся вокруг своей оси околопострок, подпевки уровня песни «Океан и три реки» и общая атмосфера аудиовизуального раздолья, в которую вернуться уже не получится. А удастся ли вернуть себе право на схожего уровня отрыв — жизнь коротка, но извилиста, поглядим.
Минут пять разглядывал обложку Horses, будто это музейная картина, и вот что имею сказать.
Патти Смит — восхитительная. Мне сложно проникнуться её песнями: в них слишком много поэтического слова, на мой вкус. Но в том же слове за пределами музыки, да и вообще в самом существовании Патти Смит, чудится что-то внушительное; таких людей искусства, что называется, уже не делают. Да и непонятно, как такое вообще можно «сделать» — ну, озаботившись, допустим, такой задачей. Не потому, что это нечто уникальное — в конкретном визуальном случае соавторили Мэпплторп (автор фото) и Бодлер (вдохновитель образа) — а потому, что где сейчас вообще взять такую застывшую секунду, через которую можно попасть в вечность? Вокруг столько пиксельной информации, что новый схожий портрет, даже самый выразительный, вряд ли отложится в сознании масс надолго. Ценить чей-то труд просто некогда, да и незачем — по умолчанию думаешь, будто ночи в фоторедакторе в 2025-м даются легче, чем позирование на белом фоне в 1975-м, потому и как зрителю нечего в рассматриваемое современное вдохнуть. А тут — Мэпплторп умер, но фотография и Патти живут, и мы с почтением смотрим им вслед: на этом стоп-кадре точно, а в отрыве от портрета и где-нибудь на улице теоретически возможность повидаться есть.
Horses будут, пожалуй, одним из первых пунктов, если я всё-таки начну коллекционировать винил (хотя быстрее, кажется, получу права; приоритеты грузнеют с возрастом: после тридцати ходить пешком страшнее, чем облысеть). Тупо хочется на стену повесить: 100 долларов — вменяемая цена для легендарного изображения. Воистину, пластинки с их обложками — самый доступный способ начать коллекционировать искусство. Или лучше просто жить свою жизнь и собирать в уме её мгновения? (чем сама Патти всегда и занималась). Бесценно.
Брюки с подтяжками нынче в цене — но в новой для себя ценовой категории: ассоциативно попрощавшись с принадлежностью к искусству и высокой моде, они воспринимаются наравне с любой иной странностью. Например, дождевиком, в котором со мной охотнее коммуницируют бабушки: с улыбкой подсказывают дорогу, участливо просят перевести по улице. «Зонт — снобская штука, — говорю очередной работодательнице на правах очередного соискателя. — Он скрывает лицо». В требованиях к будущему коллеге (возможно, мне) указано: с чувством юмора, готовый на эксперименты и необычные репортажи. Пахнет чем-то из 2016 года, страны тысячи танцев, странных и местами даже приятных — но, как обнаруживается, в угрюмой оболочке 2025-го. Опрометчиво забыл, что значит время — но быстро очухиваюсь и остаюсь тем же безработным парнем в дождевике.
Хотя при чём здесь вообще я? Говорю же: Патти Смит восхитительная, и творчество её тоже (в момент выхода Horses заставшее историю музыки на полуповороте от Лу Рида к Ким Гордон). Давайте на этом и сойдёмся.
Рад, что The Verve в 2025 году можно слушать не в одиночестве — хотя из комментариев видно, что прикол не очень понятен; ну, это можно объяснить: если искать безумные здешние аналоги, Эшкрофт как фронтмен — некая абсолютная форма того, что у нас тут пытался воплотить Вячеслав Петкун, только если бы его танцы действительно были минус, а психоделический ультрадрайв — вывернут наоборот в плюс. Тексты песен не шедевральные — но, скажем так, музыке подходящие. Отстранённость уровня Вячеслава Бутусова — только былое признание ограничивается парой хитов. И в этом, чёрт возьми, есть своё обаяние; то ли недоступность, то ли недосказанность — и желание поперёк им всё-таки вслушаться.
Володя Завьялов сегодня выложил свой ролик про историю The Verve, который я когда-нибудь (надеюсь, скоро) найду силы посмотреть. А пока не отошёл от 20-минутного репортажа по мотивам воссоединения группы в 2008 году. Эшкрофт метафорически и буквально прячется от мира в очки и капюшон — но из-под них хрипит как бог; полтора фаната делятся переживаниями и восторгами, типа десять лет назад мама не разрешила, а сейчас схожу, даже в том же зале — но по ощущениям таких людей реально мало. То чувство, когда пустота и бессмысленность происходящего передаются буквально через экран. При этом звучат и выглядят The Verve мощно, со сценической вовлечённостью даже спустя много лет бездействия у группы порядок. И чего-то не хватает при этом — хотя опять же привёл вам примеры того, как отсутствие важных паззлов не помешало однажды людям сделать кассу. Только их концерты, в отличие от концертов The Verve, почему-то не похожи на таинство; простите меня за этот штамп, ну а как тут ещё скажешь. Хоть и шепну о своей странной догадке: если в деле хороший художник по свету, шанс, что ваше выступление назовут мессой, возрастёт кратно.
Порой, когда что-нибудь идёт по-другому, чем хотелось бы, вспоминаю, что Пол Маккартни позволил купить права на часть песен The Beatles Майклу Джексону. В шутку вроде насоветовал, а тот возьми да и прими инвестсовет всерьёз. Вот уж потеря потерь, ошибка ошибок, прокол проколов — но нет, даже после такого можно жить и здравствовать. Да, конечно, чуть проще облажаться, если опрометчивого гражданина зовут Пол Маккартни — и потеря нескольких миллионов едва лишит его крова и достатка. Но всё-таки.
А ещё приходит в голову, что короткий, но яркий ренессанс сэра Пола, заметно сдавшего в роли боеспособной сочинительской единицы примерно годам к тридцати пяти, случился в шестьдесят. Иногда, если не можешь довести до блеска сам себя, отточит жизнь: смерть первой жены, быстрый (и какой-то нервозный, не множащий сострадание ни к одной из сторон) развод со второй — и вот, не меняясь ни в словах, ни в жестах, проворачиваешь с собой перемену внутреннюю, обретаешь пронзительное зрение.
Альбом 2005 года Chaos and Creation in the Backyard обратил на себя внимание благодаря фигуре его продюсера Найджела Годрича (который радиохэд и всё такое, да) — но и следующий, Memory Almost Full, созданный Маккой в тот же период в сотрудничестве с Дэвидом Каном, по мне достоин внимания не меньше. Особенно если воспринимать его как некое прощание; почти заполненная память — для 2007-го метафора, конечно, похлеще, чем сейчас, когда новую карточку нетрудно заказать на маркетплейсе. Зато хватало тогда ровно на сколько надо — пара сотен фотокарточек, слова покороче. Этот альбом примерно по таким параметрам и прекрасен. Вас не покормят глубокими размышлениями, но учтиво покажут семейный альбом с лимитированным числом страниц. В истории можно не вслушиваться, а легковесный мелодический импрессионизм сделает работу по интерпретации за вас. Примерно так я воспринимал альбом той яркой весной, когда он вышел. Потому, наверное, и запомнился. Где же теперь взять такую песню, как вернуть ту девственность слушания?
Видимо, пенсионный возраст в помощь. Но это нескоро. А Маккартни сегодня исполняется восемьдесят три.
Лады, в качестве эксперимента буквально ради одного вопроса открываю комментарии. Правда, сам я настолько привык к отсутствию этой опции, что если промолчите, вас не осужу.
Вопрос такой: есть ли у вас фаворит среди фронт(ву)мен из местных/уехавших, кто прямо очень круто, на ваш взгляд, с залом взаимодействует? И, если можно, поясните, чем это взаимодействие лично вас цепляет. Может, какой там случай упомните с концерта, реплику.
Если что, интересует что-то вот с 2014 года начиная народившееся. Арсения Морозова я застал, допустим, и для меня он довольно неплохой мастер интерактива и спонтанных реплик, хотя и тоже вполне себе снобских — а вот по дальнейшим эпохам могу уже быть голословным.
К вопросу о музыкантах и удовольствии от процесса. Не слежу и не знаю, чем там закончилась история с запретом пропаганды ношения костюмов животных среди детей (вроде же ничем, да?) — зато показывать маски обезьян у взрослых пока ещё не воспрещали, поэтому без всякого формального повода предлагаю глянуть на группу Tortoise, отжигающую в окружении молодой поросли. Бойлер рум кидс вёршн, который мы потеряли, так сказать. Хорошего вечера!
Читать полностью…
Расписал так, что могло показаться, будто от нордических пейзажей прямиком из Шотландии начала 1980-х группа пришла к какому-то вечному лету, внетерриториальной идиллии, наполненной одами к радости и прочей поп-культурной амброзией. Ха-ха, конечно, они остались собой, стали даже откровеннее: Фрейзер от полувыдуманного языка пришла к чётким текстам и сердцу нараспашку.
Вот, например, Half-Gifts — песня, от музыки в которой светло, но от слов одно расстройство кругами по комнате. Недавно Cocteau Twins выложили в высоком разрешении сдвоенный клип на акустические версии её и Rilkean Heart; последняя посвящена вскоре умершему Джеффу Бакли, с которым у Фрейзер недолгое время был роман. И так, знаете ли, щемяще это всё — даже совсем уж фотобанковый монтаж погоды не портит. А погода тут замечательная — те самые улыбки, безмятежные, пусть уже и прощальные.
Pulp — More (2025)
Кажется, первый за 23 года альбом группы законодателей высокой британской моды только и создан ради напоминания, что её основатель почти полвека (!) в музыке: аранжировочно More будто начинает с того места, где никакой славы ещё не было, и только-только вышел альбом Freaks (тот же сдержанный неоклассицизм без каких-либо аномалий с эксцессами — и средний, в положительном смысле, сонграйтинг). Сюжет одной из первых песен с More как раз и переносит нас в близкую истокам эпоху, 1985 год. В этот раз реконструкция сама по себе не подразумевает озарения внутри — ну, дык и Джарвис Кокер был всегда скорее отменным декоратором, чем рассказчиком; не стихоплётом (в книге со своими текстами сам признаётся, что не считает их поэзией), но филигранным профи именно в жанре песни.
Есть, конечно, и пара моментов в духе «как же он чувствует»: образцовое (и это не фигура речи: каноны жанра соблюдены) диско Got To Have Love слушатели уже отмечали — а вторую по силе такую штуку я ожидал после концертного дебюта от Background Noise, сильного заявления об отношениях как череде воспоминаний, растворяющихся во времени, но достаточно назойливых, чтобы всякий раз продолжать. Правда, до студии песня доехала излишне сентиментальной даже по меркам этого размеренного альбома — зато сюрприз пришёл откуда не ждали: в Slow Jam Джарво на пять минут вдруг возникает в такой форме, что этот номер запросто от него и в 1990-х, и в 2000-х воображаешь — как встарь, он управляется с зыбкой гранью между понятиями любви и секса, попыткой придать прозаичным постельным передвижениям уровень религиозного экстаза. Под конец уже по привычке думаешь — а не переборщит ли сейчас? Но нет, знакомо мнётся фонемами, изворачивается, стонет — и неспешно уходит в закат.
