14136
Канал основателя DM Макса Родина. Про подлинность и человечность. Контакты: @katiabataeva deepmindconsulting.ru
Почему чай в самолете — это всегда не чай, а чифир?
Когда я начинал писать тексты, этот процесс происходил удивительно непохоже ни на что другое. Сегодня я прощался с близкими людьми, снова допуская, что не знаю, будет ли эта встреча последней. И вдруг ощутил жизнь так, как иногда забываю ощущать, вернувшись в переживания от тех старых текстов.
Тогда садился перед экраном и замечал, как что-то приятно пульсирует в груди. Я не был там, чтобы написать историю или нечто полезное. И уж тем более, чтобы в чем-то убедить, продать или развлечь. Не садился для кого-то другого, а просто искал контакта с тем, к чему призывала эта пульсация, как зовет в военкомат студента российское государство.
Я не мог это игнорировать, словно вынуждено ища время и место для встречи с тем непостижимым, что урчало в груди.
И, хотя, слова собирались в истории, и в них можно было увлечься смысловыми узорами, все я по-настоящему искал возможность выразить не идеи, а чувства. Перед экраном и в тишине я был наедине с тайной переживаний, которую никто другой никогда бы открыть не смог. Там я мог найти себя и вообще весь миром, которые были неразделимы в этой пульсации.
Тут я вспоминаю, как в один вечер в одиночестве писал стихи. Мне было 15 и тогда была доступна такая форма, позже полностью вытесненная прозой. Тогда того парня от текста резко словно откинуло на кресло. Меня пронзило стрелой ошеломления — как же сильно могу чувствовать! Не переживать и эмоционировать, а именно чувствовать — ощущать поток жизни, льющийся напрямую через сердце. Он двигался так мощно, что захотелось крикнуть: «я жиииивой». Схватить Жизнь саму руками, слепить из нее огромный букет и запустить его в космос, чтобы облетая весь земной шар по цветку из него досталось каждому и каждой.
Перед экраном я никогда не знал, что меня ждет. Оно как-то само выливалось на бумагу. А возможность переживать такое подарила мне любовь к писательству столь искреннюю, что каждый раз, когда удается снова провернуть эту аферу, я чувствую, что заработал за день миллион долларов. Что сделал самое важное. Но лишь спустя годы понял, я разгадал послание того зова. И понял, что это были вовсе не просто чувства. Это была живущая в сердце любовь.
И проявилась она не тягой к чему-то недостающему и желанию что-то взять, а возможностью просто быть там. Просто в своей непосредственности быть свидетелем невыразимого чуда, в котором жизнь любит тебя, и ты ее любишь — не в ответ, а словно заранее. Ты в жизни, и вся она целиком в тебе самом. И так это сильно, что хочется отдавать, хочется делиться — нет возможности молчать, но и не выразить это полностью.
Почему чай в самолетах не чай, а чифир, я не знаю. Надеюсь, что скоро и это пройдет. Но больше надеюсь, что мы встретимся снова. И сможем друг другу сказать про любовь.
Как от себя не убежать, так и не оторваться никогда полностью от детства и от контекста, в котором мы выросли. Прошлое навсегда сделалось частью нашей истории.
Большую часть жизни я прожил в Москве и уже даже в разных концах этой большой планеты, но взрослел я в российском регионе. И какая-то часть меня откликается на возвращение в такие места — не в Москву и не в Питер, а в маленькие южные города, напоминающие уже такие далекие детские времена. Каждый раз они помогают лучше понять самого себя, хранителя привычек и нарративов, которых, может быть, осталось уже не так много, но которые все равно живы. Да и сама провинция дает куда более ясное представление о том, что такое Россия и как вообще устроена жизнь, чем лоск и скорость столицы.
Балабанова нет, и современную историю этих мест, возможно, напишет какой-то российский Стивен Кинг — с быстрым займом и пьющий Балтику. Под миловидностью небольшого центра российские провинциальные города всегда сдобрены доброй порцией скрытого от проезжающего туриста треша, которые он мог бы собрать. На прогулке в парке, где веселятся дети и танцуют старички, вдруг что-то такое расскажет бабуля. А вечером уже кто-то другой. Настолько жуткого и холодящего, что от него хочется закрыться и сбежать обратно в свою кажущуюся более привилегированной, комфортной и безопасной жизнь. Но одновременно и чем-то бодрящего — словно приглашающего к настоящему в мире симулякров и подделок. К встрече с той зыбкостью жизни, от которой все время бежим, лишь укрепляя иллюзию собственной устойчивости.
Может быть, эта бодрость происходит от столкновения с непостижимой бессмысленностью личных катастроф, случающихся здесь на каждом шагу, что от меня отваливаются лишние мыслительные конструкции и остается одно созерцание. Созерцание того лютого дерьма, которое люди делают друг с другом.
Хотя, нет, не будет никакого российского Кинга — кому нужны эти истории человекопадения?
В знак солидарности, дам место хотя бы одной.
Жил здесь как-то мужичок с биполяркой, и психические его волны выходили наружу, к примеру, так. В мании, полный энергии и азарта, он надевал специальный костюм, шел на центральную площадь и начинал срезать там все цветы. Подходила милиция, спрашивала, что происходит. Он объяснял, что он работник службы, что цветы пора собрать, что так за ними и ухаживают. Начинал жаловаться, что все делает один и что ему тяжело, — и менты отваливали, шли дальше по своим делам. А он складывал цветы в машину, ехал куда-нибудь в другое место и раздавал их бесплатно женщинам и детям, и все этому радовались.
Мне нравится эта история! Но не понравился ее конец.
В той же стадии он начал играть песни ветеранам. Местному руководству это так зашло, что ему предложили съездить поиграть подальше. И он на радостях поехал, а цветы для незнакомых женщин кончились быстрой смертью без всякого смысла. Никто не отговорил, потому что отговаривать было невыгодно: не очень уравновешенный человек хорошо закрывает строчку в отчете, а на этом нынче можно заработать.
Найти в этом смысл не получается, но и сбежать от своего контекста я никуда не смогу — он остается моим и как-то на меня повлияет, буду закрываться от него или нет. Как прошлое сделалось частью дня сегодняшнего, так настоящее станет частью будущего. Пойду пройдусь мимо своей школы — там теперь вместо детей и учителей офис политической партии. Куплю бабушке безалкогольного пива и выпью вместе с ней из чайной кружки, в этом все же есть какой-то смысл.
Собака, у которой все будет впервые
Устойчивое счастье и ощущение смысла приходят не от того, что я накопил для себя, а от того, что успел отдать. Это не красивая мысль — я проверял ее на себе и каждый раз убеждаюсь в ее силе.
Полгода назад я писал про свою подругу Настю. Она все это время помогает животным — тем, кто, в отличие от нас, сам себе помочь не может. И это тот формат благотворительности, которому я доверяю: знаю человека, вижу его реальные действия и понимаю, куда уходят деньги. Не фонд, не сайт, не «программа поддержки». Настя.
В прошлый раз мы собрали около двухсот тысяч рублей — и помогли десятку животных. А сейчас у Насти есть одна конкретная собака, которой нужен дом.
Знакомьтесь — Лися.
Рыжая, ушастая, улыбается так, будто знает о вас что-то хорошее. Улыбается, правда, всем — а вот с доверием не торопится: сначала присмотрится издалека, оценит. Зато через час, когда видит интерес — все, пузо ваше, хвост двигается, улыбка не сходит с рыжей морды.
Дома Лися еще никогда не жила. Так что новому хозяину достанется собака, у которой все будет впервые: первый диван, прогулка на поводке, первый человек — тот самый, навсегда. Мало кто может предложить вам столько премьер сразу.
Настя забрала Лисю из отлова в Оренбурге. Сейчас она уже в Москве, на передержке в вольере — и очень ждет, когда вольер закончится и начнется жизнь. Девочке 10 месяцев, привита, обработана, готова переезжать домой хоть завтра. Познакомиться можно в любой день.
Давайте вместе сделаем живой день в Москве в сентябре
Уже больше двух недель каждый день хожу в горы, проводя там по много часов. Мое состояние становится все более устойчивым и ясным. И одновременно вижу, что в России даже самым стойким моим друзьям становится сложнее.
Чувствую, что перед отъездом из России хочу вложиться в возможность живого контакта — и думаю, что возможно для нас будет важно собраться в офлайне. Познакомиться ближе, попрактиковать что-то комфортное и не очень интенсивное для текущего момента, да и просто провести время в обстановке нормальности.
У нас есть великолепные тренеры, которые сейчас в России. Телесные, майдфулнесс и диалоговые практики, которые мы умеем проводить этично, без насилия и ретравматизации. Есть классное пространство в центре Москвы. Да и даже чай с ягодами! Отправной идее, как все это использовать для меня является тема устойчивости и контакта — как сейчас мы можем находить опоры и продолжать конструктивное и созидательное движение вперед. Хочется напитать не только себя в горах, но и наше живое сообщество — силой и смыслом.
Но в организации такого дня мне откликается коллаборативность, а не директивность. Поэтому само решение и даже содержание может родиться тут лишь в партнерстве с вами.
Если мы быстро соберем 11 человек, готовых поддержать идею очной точки контакта на целый день и закоммититься финансово — то успеем организоваться к 12 сентября. Забукаем зал, позовем несколько великолепных ведущих практик и вместе в группе обсудим что всем сейчас актуально.
Минимальный бюджет, который здесь нужен, — 11k ₽ с человека. Для готовых решиться позднее, цена будет выше. Дата уже фиксирована — 12 сентября, примерно с 11 до 17.
Если вы в деле — идите сюда. На решение нам закладываю 3 дня, ибо времени и правда осталось немного.
Секс был
Подруга спросила меня за завтраком, зачем я это читаю. Пришел туда я с книгой «Секс был» в руках — про сексуальную жизнь в Советском Союзе, — и на секунду завис перед ответом. Внутри вообще такого вопроса не стояло, но я вдруг почувствовал, что со стороны эта книга и правда может выглядеть как весьма специфическое чтение. Ответил ей примерно то же, что скажу сейчас вам: потому, что она не про прошлое, а про самое актуальное настоящее.
Советское государства стартовало за здравие и свободу, но возникший авторитаризм быстро отбросил нас на столетие назад, привнеся государственный контроль и анти-научную пропаганду в сферу сексуальности. Сталинизм создал предпосылки для того, чтобы в Союзе вообще никогда не появилось сексуального просвещения — и тут он навредил миллионам.
В 20-ые люди голыми катались в троллейбусах по Москве, а уже в 30-ые запретили оборты. В 40-ые архангельских девушек отправляли в лагеря за любовь с иностранцами. А в 50-ые случилась мини-сексуальная революция, когда Москва неделю жила как совсем другой город, а потом за это расплачивалась человеческими судьбами. Рустам Александер собрал эти истории в единый увлекательный и местами вызывающий грусть и гнева нарратив. Собрал по крупицам из архивов, врачебных записей, чужих воспоминаний, и получилась книга не про секс, хотя он там есть, а про то, какие паттерны несем и сегодня в себе мы, вынужденные наследники пост-советского пространства. Она про то, как устроено наше общество и власть.
Там сразу видна закономерность: чем сильнее у государства авторитарные замашки, тем настойчивее у него сексофобия и тем активнее оно лезет в постель к своим гражданам. Газету можно закрыть, митинг разогнать, а то, что происходит между двумя людьми ночью, до конца не достаётся, и это невыносимо для машины, которой нужна тотальность — всё неподконтрольное она читает как угрозу.
Главная убогость авторитаризма в его ограниченном мировоззрении, которое давно пора оставить где-то веке в 16, и с которым я сталкивался не только в среде уже российской номенклатуры, но и даже в не которых крупных компаниях с фаундерами с пост-советского пространства. Мировоззрение это делит людей на людей и ресурс. И тело ресурса тут быстро превращается в зону владения. Запрет абортов, навязывание деторождения, стыд за естественные желания — все это просто инструменты для наращивания и управления тем, кого считают ресурсом.
Поэтому когда государство ли, компания ли, начинает лезть в интимность — это всегда вопрос первой значимости, а не что-то касаемое лишь тех, кого назвали неугодным. Это всегда знак, что всех людей тут превращают в чей-то ресурс. И притеснение человека за его сексуальность, даже не такого как я, — это подлинное притеснение меня самого.
Авторитарное мировоззрение ущербно не только морально, но и технически — оно противоречит жизни и от этого не может сработать по-настоящему эффективно. Желание, как часть жизнь, можно подавить, но оно не поддается управлению. Не может им управлять чиновник через методичку. Так и сталинский запрет абортов не привел к тому, что женщины перестали заниматься сексом. Зато привел к увеличению смертности от абортов подпольных. Отсутствие просвещения в СССР не сделало людей целомудренными, зато выросло невежесто и от этого насилие, болезни и количество несчастных браков.
Каждый раз государство получает не послушание, а изнанку — ту же самую жизнь, только с сопротивлением и искалеченными судьбами некоторых людей. Замахивается на то, чтобы стать богом, но получает по лбу за гордыню.
Для меня это не только истории невежества и преступлений, которая не закончилась. Но и история про то, что авторитаризм и диктатура, при их возможности калечеть страну и судьбы, — это всегда путь проигрыша. Люди в СССР любили, находили друг друга и удовольствие вопреки всему. И это главное и абсолютно прекрасное послание нам: свобода и жизнь прорастают через любую идеологию и проходят через самых идиотских правителей.
Спасибо автору и издательству — это абсолютный маст рид. Рустам Александер, Секс был. Интимная жизнь Советского Союза, Individuum, 2025.
Кажется, что я живу во времена, которые вовсе не совместимы с практикой медитации. Настолько беспокойно, так много суеты — куда здесь воткнуть практику успокоения ума. Она ощущается абсолютно контр-логичной, хотя если следовать именно что логике — то ровно тут она и нужна.
Иногда в таких обстоятельствах, когда, приходится постоянно планировать перемещения, делать множество проектов, или подпрыгивать на диване от хлопков в центре Москвы, я полностью практику теряю. Перестаю не только слать отметки в чатах с единомышленниками, но и даже думать о том, что было бы неплохо вернуть себе ежедневный ритм формального присутствия, развития доброжелательности, равностности по отношению к приятным и неприятным переживаниям. Вернуть контейнер для утойчивости внимания. Было бы супер начинать с такой практики день и посвящать ей хотя бы 15-20 минут. Ну может 10 или даже одну.
Иногда, я просто перестаю обо всем этом думать и потом сильно пугаюсь от самого такого факта — нет практики и нет даже мысли о том, что ее надо вернуть. Меня до холода продирает мысль, что связь действительно потеряна, а я настолько увлекся внешними объектами, так потерялся в суетных заботах и тревогах, что полностью забыл, отвернулся, утратил нить, ведущую к самому ценному, что только можно найти. И что уже было мной обнаружено и культивировалось всеми силами.
Это правда страшные моменты. И хотя, в мире творится множество безумия, потерять не формальные минуты сидения в странной позе, а именно что утратить контакт с бескоайней просторностью ума, полного доброты и сострадания по своей природе, представляется мне наиболее грустным событием из всех возможных.
Но потом я перестаю об этом тревожится, ибо как будто не в силах в моменте изменить ситуацию и отпускаю ее. И в какое-то мгновение, уже упустив и саму практику и разочарование от невозможности не вернуть, сидя не формальной позе для медитации, а просто приземлившись в докторское кресло, чтобы делать капельницу или усадив себя в самолет, начинаю желать себе счастья и свободы от страданий. И потом иду дальше к более широким кругам и желаю того же всем живым чувствующим существам. Это просто прорывается откуда-то изнутри, словно приходит само. И в каком-то смысле является тем, что все равно остается, даже когда я пребываю во сне обыденности, а практика лежит в руинах забвения.
Я ценю эти минуты доброго отношения к миру, которое не получается полноценно реализовать, если пропустить такое же отношение к самому себе. Они чувствуются хорошо, но не только в этом дело.
Дело тут в том, что практика — это не концепт, не чья-то искусственная идея, изобретение Будды, Иисуса или Кабат-Зинна. Это не просто какой-то концептуальный фреймворк для работы в духе того какие шаги надо сделать для создания продукта или успешной стратегии. Практика — это всего лишь напоминание о том, что всегда лежит в глубине нашей души, если использовать это непонятное слово.
Самопроизвольное желание создать островок доброжелательности для меня — просто отражение той естественности, которая является неотъемлемой природой живого существа. Того фундамента реальности, который называют безусловной любовью и который пропитывает саму суть всего чувствующего сознания.
Кажется, что я и правда живу во времена, которые можно было бы назвать временами упадка. Не знаю внешнего ли, или моего внутреннего, а может даже и обоих. Но никакие обстоятельства не могут отменить этих законов живой физики — того, чтобы даже за самыми черными тучами гнева, страха и ощущения отдельности всегда ярко светило солнце ясности, доброты и сострадания.
И здесь мне вспоминаются уже знаменитые слова Гарчена Ринпоче — тибетского мастера, который провел 20 лет в китайском концлагере в ужасных условиях. Об этом периоде он сказал так:
«Самое ужасное, что могло случится — это если бы я потерял сострадание к своим мучителям».
Прочувствуйте сознание, которое так видит мир. Жить без его проблесков и правда страшно. Так что пускай я и вы — все мы, —будем счастливы и свободны от страданий. И никогда не утратим доброго настроя.
deep mind ecosystem | max
Когда планирование перестает работать
[ Resonance · 5 поток · осень 2026 ]
Мы сталкиваемся с вызовами, которые требуют от нас нелинейного лидерства — такого, в котором мы больше не можем опираться на предсказуемость среды и прошлые стратегии. В этом может помочь передовой лидерский подход из MIT — Теория U Отто Шармера, которую мы практикуем в Резонансе.
Российская экономика вошла в структурную стагнацию, а не в циклический спад: ~0,4% роста, первое за 3 года падение ВВП в Q1. Управленчески это означает, что перестала работать экстраполяция. Раньше план строился от прошлого квартала или года. Сейчас прошлое не продолжается, а мы оказываемся в сильнейшей неопределенности.
Мобилизационный фон и политическое напряжение делают честный разговор о собственных решениях редким. Пир-группа, где можно сказать вслух то, что не говоришь ни команде, ни семье, имеет самостоятельную ценность, даже если отбросить сам метод.
AI трансформация забирает у нас ровно то, что выводимо из прошлого — это буквально устройство моделей, предсказывающих следующий шаг по предыдущим. Человеку остается лидировать неопределенность: различить, что вообще стоит делать, и быть в живом контакте с людьми и контекстом.
Для всех этих вызовов полезна среда и практики Резонанса. Сейчас его создает большая команда из 12 человек и это единственный групповой процесс по практикам Теории U на русском языке.
Туманность и комплексность обстоятельств — ровно та точка, где Теория U предметна, а не эзотерична. Она помогает научиться действовать не из воспроизведение паттернов прошлого, а из возникающего будущего. На растущем рынке это звучит абстрактно, потому что повторение там работает, но в стагнации оно же дает систематически неверные ответы. Теория U особенно применима именно тогда, когда среда перестает вознаграждать привычку.
Но геймченджер она не только не только в управлении большими компаниями, но и в любой ситуации, где необходимо подлинное лидерство — способность вести себя и других в будущее, которое мы хотим. Закрывать или пересобирать, уезжать или остаться, менять роль, что делать с командой, которую нельзя расширять.
Про уровни слушания и барбера из Туниса
Часто рассказываю про уровни слушания из Теории U в контексте лидерства, как про один из важнейших навыков современности. А если это навык, то его можно тренировать. Поэтому, когда у меня самого есть ресурс на что-то новое, стараюсь специально разговаривать с людьми и практиковать глубокое эмпатичное слушание в случайных местах. Это тем полезнее, чем дальше человек находится от моего собственного пузыря.
Вчера вот пришел стричься. С моими вечными перемещениями сейчас нет своего барбера: в прошлый раз стригся во Хошимине, сейчас в Москве, в следующий раз, вероятно, в Токио. Прихожу в хорошее место, усаживаюсь и замечаю, что у барбера какая-то необычная внешность.
В большинстве таких транзакций, мы остаемся на уровне формальной вежливости — когда по сути закрыты от человека и воспринимаем его как функцию. Непонятный тип, который сейчас будет меня стричь. Тут можно перекинуться парой слов для приличия и дальше молчать под жужжание машинки.
Но я решаюсь выйти из своей скорлупы закрытости. Рискую задать вопрос, привычный для американского контекста и довольно непонятно звучащий по-русски: какой у тебя бэкграунд? Я угадал, что он имигрант — барбер легко понимает вопрос и отвечает, что он из Туниса. И тут кажется открывается дверь в разговор, где мы 30 минут общаемся, глядя друг на друга через зеркало.
Задаю самые разные вопросы, полностью отбрасывая свои представления о том, что должен и не должен миру простой барбер. Сколько лет он здесь — говорит, восемь. Как ему живется в России, как относятся русские — говорит, прекрасно, но есть, конечно, случаи. И тут же добавляет, что такие случаи есть и в родной стране: люди без эмпатии, с жестокостью и агрессией есть везде, и от них никуда не денешься, куда бы ты ни переехал.
Дальше спрашиваю его про политику и общество, раз он из Туниса, то лучше меня должен понимать почему люди из Марокко бегут в Испанию, рискуя жизнью. Он отвечает, что тут все очевидно: потому что в Марокко плохо жить, там плохая власть, которая не заботится о людях и не строит никакого общего благополучия. А обычный человек хочет жить нормально, хочет здоровья и возможностей, и винить его за это нельзя. «Ты же не виноват, что родился в этой стране и с таким правителем», — говорит он. Не виноват, отвечаю ему, и молчу. Потом сам уже рассказываю, что последние много лет перемещаюсь в поиске своего места по всему миру. Я же тоже не виноват, хотя и не произношу это вслух. Он кивает и говорит, что понимает почему. И признается, что тоже хочет уехать в Европу, хотя тут ему и не плохо. Говорит, что надо заработать денег, и что не уехал еще потому, что не хочет несколько лет жить в Париже нелегалом.
Продолжает стричь, а я смотрю на него в зеркало. Потом смотрю в окно на переулки Хамовников. Замечая мой взгляд на улицу, барбер словно меняет тему и говорит, что Москва такой красивый город. Я соглашаюсь: да, очень красивый, очень ухоженный сейчас, здесь комфортно. Он останавливает свои ножницы в руке и добавляет: но красота — это не все. Я киваю.
Я ничего про него не знаю, как не знает и он про меня. Но мы уже не две функции, не машина для стрижки и не кошелек с деньгами. Мы как будто перестаем быть друг для друга набором фактов и превращаемся в двоих живых людей, которые за двадцать минут нашли что-то общечеловеческое в столь разных жизнях. Нашли какой-то общий знаменатель, который лежит скорее в чувствах, а не фактах. В возможности ощутить друг друга и даже довериться.
Хлопаю его ладонь и искренне желаю удачи. Чувствую уходя, его надежды и страхи. И мне от этого не тяжело, а... тепло.
Открытость требует ресурса, но его и добавляет. Когда я так слушаю, меня лучше стригут, со мной лучше работают в команде, больше ценят как партнера. В мире где человек человеку человек преображается буквально все.
И я почему-то думаю, что если смотреть на проблему миграции, да и любую другую, и слушать ее. То мы рискуем увидеть не преступность, опасность и грязь, а живых людей, которые хотят жить просто нормально. И решения возникнут какого-то иного качества.
deep mind ecosystem | max
Как поддерживать команды в эмоционально сложные времена
Перешлите своему HRbp
Давайте просто продолжу вчерашний текст и поговорю про работу с командами и с компаниями в целом во времена, когда людям становится особенно тревожно или эмоционально непросто. Раскрывая эту тему на воркшопах, программах и в консультациях в бизнесе, методологически мы опираемся на научную базу, которая появилась благодаря исследованиям психической травмы. Люди проходят травматичные события по-разному — кто-то травматизируется меньше, кто-то быстрее восстанавливается, — это качество называется резильентностью, и оно вовсе не эзотерично, а вполне физиологично. Речь про то, насколько нервная система устойчива к стрессу и способна сохранять при этом гибкость и адаптивность [а не просто терпеть сложности и отмораживаться, выставляя повышенный счет после].
Резильентность — свойство системы, а не характера отдельного сотрудника, она целиком про ресурсы, которые в этой системе есть и которые помогают переваривать стресс. Поэтому тренинг устойчивости без изменения условий — это просто перекладывание ответственности. Поскольку резильентность реализуется через ресурсы, меры по сохранению перформанса команды в сложные времена имеет смысл рассматривать через линзу того, что мы можем разными ресурсами напитать компанию и увеличить через это ее устойчивость в бурю. Мы не знаем, каким будет будущее, но уже в настоящем можем укрепить опоры, на которые эта буря придет.
Нейроотличие 2026. Современная карта
Аналитический репорт для специалистов и широкой аудитории
В 1952 году ВВС США пытались лучше понять, почему самолеты бьются. Их кабины были спроектировали под среднего пилота: обмерили тысячи летчиков, вывели средние размеры, подогнали под них сиденье и педали. Лейтенант Гилберт Дэниелс решил проверить, сколько пилотов реально попадают в этого среднего человека, и замерил 4063 летчика по 10 средним параметрам. Совпавших по всем десяти оказалось ноль. Ни одного человека из четырех тысяч. Кабина, спроектированная под усредненного человека, не подходила буквально никому. Так кресла сделали регулируемыми — и аварийность резко пошла вниз.
Я думал об этом кейсе все время, пока мы собирали свежий отчет про нейроотличия. Потому что нейроотличных людей — примерно каждый пятый-шестой. И цифры растут тут не потому, что таких людей стало больше, а потому что их наконец научились видеть. Во-многом, благодаря нейронауке. А если добавить к ним другие отличия, в виде интенсивного опыта, позиции в обществе, гендера, которые сильно влияют на человека. То получается, что их 60-70%.
Но мы продолжаем строить все под «норму» — офисы, школы, разговоры, ожидания. И я уверен, что она является такой же нерегулируемой кабиной — не подходит никому, ну или меньшиству людей. Кстати, само это слово в нынешнем смысле придумали только в XIX веке, вместе со «средним человеком» Кетле, который довольно быстро стал основанием для евгеники
Терапия не избавит вас от травмы
Недавно в очередной раз ассистировал на интенсиве терапии по методу PAT — счет таких кейсов у меня пошел уже на десятки, и я невероятно рад этим процессам. В 9 случаях из 10 там разворачивается глубокая работа с травмой: у человека всплывают ситуации или целые их серии, и терапевт помогает вернуть внутри этих ситуаций субъектность, силу и безопасность. Так, если сильно упростить, устроена и большая часть терапии вообще — как труд, который мы прикладываем к проблеме в нашей истории.
Этот труд и правда часто требует пота, крови и слез. Но иногда терапия выглядит совершенно иначе — как взгляд, восхитившийся живыми цветами, или слух, который вдруг заметил красоту мелодии. Брюс Тифт [посмотрите его лекцию у нас] разграничивает терапевтический и созерцательный подходы к исцелению: во втором мы перестаем фиксить историю как проблему и просто пребываем с переживаниями, какими бы они не были. В этом тихом присутствии, не требующем ничего делать с реальностью, целительного парадоксальным образом может оказаться больше, чем в активной направленной работе с проблемами.
Каким бы путем мы ни шли, есть нечто общее, что часто упускается во всем потоке идей про терапию и травму: никакая внутренняя работа не способна избавить нас от травмы. Избавление здесь вообще не предусмотрено — и это тоже не баг, а фича. В конце работы с травмой происходит ее интеграция в нашу историю, а не изгнание от туда.
Понять и принять это нам мешает культура, в итоге создающая сложности в терапевтической работе, а так же соблазнительные поиски сомнительных ее методов. Джудит Герман в своей классической и великой книге Травма и исцеление показывает, что надежда на катарсис — на освобождение и очищение от травмы через яркое проживание заново — социально сконструирована и долго поддерживалась ранними психологическими теориями.
Клиентам нередко кажется, что достаточно излить душу, погрузиться в самые болезненные переживания, и это решит все проблемы. Под влиянием такой веры терапия начинает представляться чем-то вроде садомазохистической оргии, в которой пациент будет кричать, плакать, истекать кровью, умрет и возродится очищенным от последствий травмы.
Может быть полезно посмотреть на само это желание через три линзы, его обуславливающие.
⚪ Культурная
Мы привыкли относиться к себе как к продукту, в котором завелся баг и нужно найти неисправность, удалить ее и вернуться к заводским настройкам. Логика ремонта, прекрасно работающая с телефонами, незаметно переносится на психику — и рождает спрос на быстрое магическое исцеление, желательно за один интенсив.
⚪Религиозная [ее называет сама Герман]
За фантазией о катарсисе стоит мифико-магическая метафора экзорцизма — древние представления об устройстве реальности. Травма мыслится как бес, который вселился в нас и которого можно прогнать ритуалом. Множество современных практик неосознанно воспроизводят именно эту драматургию изгнания.
⚪Психологическая: cтремление избавиться от травмы повторяет логику самой травмы
Эта линза кажется мне самой глубокой. В сути травмы лежит отвержение и раскол, момент, когда часть нашего опыта оказалась невыносимой и была отправлена в изгнание. Пытаясь теперь вырвать ее с корнем, мы действуем из этой логики раскола, а не целостности. Продолжаем ту же войну с частью себя, только под флагом исцеления.
Падающий самолет
У всех отпуска, а у нас стартовал горячий корпоративный сезон на российском рынке. И одна из ключевых штук, которые у deep mind сейчас покупают компании, причем покупают для руководителей и топов — это тренинги по развитию того, что в науке называется модным словом резильентность. Удивительно, но в этом традиционно тихом для корп проектов летнем времени года у нас идут похожие процессы в 6 крупных компаниях на эту тему под разным соусом.
Понимаем и объясняем резильентность мы не просто как стрессоустойчивость в вакууме, а именно через линзу нервной системы и нейрофизиологии — как возможность и навык сохранять высокое качество перформанса в сложных ситуациях и быстрее восстанавливаться от стресса и интенсивных неприятных эмоций.
Как можно взаимодействовать со мной лично
Даже с учетом того, что моих контактов почти нет в паблике, почти каждый день кто-то пишет мне с разными запросами. Основные из них звучат так:
— на лекции и практики в сообществах и компаниях
— на обратную связь и помощь в стартапах и небольших личных проектах по ментальному здоровью, осознанности, психологии и орг. развитию
— про выход из корпораций в предпринимательство и карьеру в целом
— на индивидуальную работу
— на дружбу и расширение нетворка
Чтобы помочь себе это все переваривать, а людям с большей вероятностью получать приятные эмоции и результат, я сделал отдельную и обновляемую страницу, которая структурирует все основные форматы взаимодействия со мной лично, а не с deep mind в целом.
Конечно, логично на нее было положить также основную информацию про бэкграунд и экспертизу, путь и ближайшие события.
Чуть позже поделюсь результатами такого эксперимента, но, кажется, это хороший инструмент не столько монетизации своего времени, сколько бережного обращения с ним через автоматизацию и структуру, который сегодня нужен всем очень активным людям.
Приглашаю пользоваться тем, кто хочет позвать меня в общение или совместную работу.
🔗 Max Rodin world
Психотерапия 2023-2045. Большой аналитический репорт
Работая над нашим новым продуктов, мы проанализировали и суммировали в единую картину ключевые изменения в психотерапии — которые уже развернулись в последние годы, и куда дальше двигаются эти тренды в ближайшие годы.
Репорт сделан на топовой reasoning-модели Fable 5 в формате кооперации со мной. Может быть интересен специалистам-терапевтам, смежным помогающим практиками и продвинутым пользователям.
Из важного внутри
🟡конец эпохи школ и диагнозов — новый процессно-ориентированный взгляд на человека
🟡эволюция понятия ПТСР и закрепление отдельного места к-ПТСР
🟡механизм, который объединяет EMDR, IFS и психодинамику в одну логику исцеления
🟡новая роль тела, нервной системы и созерцательных методов
🟡изменение критериев успеха терапии
🟡11 главных книг последнего времени
Last call — The Village из Бостона в Москве уже в это воскресенье
В воскресенье мы с командой и волонтерами проводим The Village — практику Ароаны Хаяши. Она возникла в Бостоне в 70х, а сегодня развивается внутри метода соматической осознанности SPT и Теории U. Практика делает проявленными социальные системы, в которых мы живем: помогает увидеть и осознать их влияние на нас — и найти в этом свое место.
Сейчас держу фокус на подготовке, представляю, как Ароана наставляла бы меня перед проведением практики. Прочтите, чтобы почувствовать вкус этого подхода.
Практику не надо провести "круто". Перформанс — не то место, откуда возникает живое. Проведи ее честно: приди настоящим, держи форму, доверяй людям, люби то, что возникнет. The Village сделает остальное — она умнее нас с тобой, и в этом вся радость.
Ты будешь говорить не из позиции человека, который что-то знает и сейчас передаст. Ты говоришь из практики — из тех часов, которые ты сам просидел и проходил. Знание объясняет, практика приглашает. И под всем, что ты скажешь, лежит одна идея, без которой The Village не работает, — базовая доброта. Люди и сам момент фундаментально хороши — до всякого улучшения, до всякой работы над собой. Практика уже хороша до того, как началась. Ты не создаешь людям опыт, а убираешь лишнее, чтобы они заметили то, что уже есть: пространство, друг друга, простое достоинство ходьбы и сидения. Мы 40 лет назад выяснили: хорошая импровизация не рождается из таланта и изобретательности. Она рождается из присутствия в теле и внимания к целому.
Оставь амбицию глубины. Ты не должен сделать глубоко. Глубина — не твоя работа, она приходит сама, когда никто ее не тащит. Твоя работа — простота и точность. И легкость, Макс. В The Village много смешного — люди сталкиваются, топчутся, не знают, куда себя деть. Не защищай практику серьезностью. То, что по-настоящему глубоко, не боится юмора.
И помни: The Village не заканчивается в три часа дня. Она продолжается в тех деревнях, куда люди вернутся вечером, — в семьях, командах, городе. Дай людям унести домой живой вопрос — он работает дольше и глубже, чем любые ответы.
Будущее, которое мы потеряли
В команде Resonance мы на днях обсуждали будущее, которое "вдруг" стало более темным, чем было раньше. Для большинства из нас [очень привилегированного] господствовала парадигма, в которой оно обычно было позитивным — мы шаг за шагом делали ситуацию лучше. Но из-за войн, провалов политического лидерства и непредсказуемости AI эта парадигма стремительно сдувается.
Я проверил, насколько это ощущение характерно лишь для нашего бабла — и оказалось, что через личное мы хорошо чувствуем социальное. По большому исследованию 2025 года в 36 странах 57% считают, что их дети будут жить хуже родителей, против 34% ожидающих улучшения. В Германии доля пессимистов выросла за последние 5 лет с 42% до 61%.
Тут я решил сделать шаг назад в попытке понять будущее и посмотреть на саму тревогу, как симптом. Что она может сказать нам о месте, где мы уже оказались, и насколько текущий эмоциональный ответ тут конструктивен.
Теряя позитивный образ впереди, мы проигрываем
В 1955 социолог Фред Полак написал работу The Image of the Future с тезисом, что подъем и упадок образов будущего предшествует подъему и упадку культур. Пока в семье, компании или обществе живет надежда — культура цветет, но как только мы ее теряем, сдувается и движение вперед.
Получается, что образ будущего — не просто побочный продукт хороших условий жизни и наших привилегий, но и их двигатель. Мы не только потому мечтаем, что живем хорошо. Мы и живем хорошо, пока способны мечтать.
Однако, здесь у нас наблюдается явная проблема. В марте Отто Шармер опубликовал текст Holding the Gaze Steady и назвал 3 симптома такого деструктивного схлопывания:
anomie — распад нормы, «все можно»
atomie — распад связи, одиночество
atrophy — распад способности воображать и создавать
И правда, Элиз Боулдинг, переводчица Полака, последние 20 лет проводила воркшопы в разных странах, где просила людей вообразить мир, в котором все хорошо. И раз за разом обнаруживала, что люди этого просто не могут. Мышца атрофировалась.
Как вернуть себе будущее
Такое положение дел вредно для нас, и плохая новость тут в том, что мы вряд ли способны исправить ситуацию через более навязчивую привычную работу или прогнозирование. Все это части повторение старого, иногда более интенсивного, которое становится все менее полезными.
Модель 3 горизонтов Билла Шарпа, говорит, что тревога тут — сигнал, что привычный мир теряет пригодность, а новый еще не оформился. И главная ловушка — суетливые технические решения, которые лечат симптом и укрепляют старое там, где нужны решения адаптивные.
Так, что может быть более важным — работать над этой адаптацией, над самой перспективой, из которой мы видим мир и свою роль в его развитии.
На встрече с Отто Шармером, которую мы провели весной, и на методах которого строится Resonance, у меня самого произошел такой внутренний сдвиг. Из тревоги возникло чувство силы, и случилось это не благодаря мотивационной речи талантливого оратора, а из-за изменения структуры внимания. Он словно собой транслировал позицию, где будущее не только происходит с нами, но нами же разворачивается. Мы сами, выборы и действия — тоже в значительной степени определяем, где окажемся спустя 10 или 20 лет.
Модель отношений к будущему Поллака, что на картинке, иллюстрирует такой сдвиг — из деструктивного схлопывания, мы можем переместиться в точку, где тревога становится опорой. Там я не знаю, чем все кончится, и все равно влияю на происходящее в моей жизни.
Хочется пригласить и вас заметить свое отношение и побыть немного с картинкой — в каком углу вы сейчас реально находитесь и насколько это для вас полезно?
А мы, в условиях нарастающего пессимизма, этот Resonance решили сделать тематическим. Еще больше времени уделить теме Emerging Future и практикам, которые помогают почувствовать свою позицию силы и авторства по отношению к будущему — в карьере, родительстве, эмиграции, политике. Присоединяйтесь, стартуем уже в октябре.
⭐️ Resonance 5. Emerging Future
[early birds до конца недели]
🐱 Сила воли — не мышца: крах популярной научной теории
Слышали, что многие предприниматели едят на завтрак одно и то же, чтобы не тратить силу воли на ерунду и сберечь ее для важных решений? Под этой привычкой лежит научная теория, которая 20 лет считалась установленным фактом, а потом не прошла проверку.
В 1998-м Рой Баумайстер посадил голодных студентов перед тарелкой печенья и миской редиски: одним разрешили печенье, другим только редиску, а после всем дали головоломку без решения. Те, кто грыз редиску, сдавались вдвое быстрее — 8 минут против 19. Вывод напрашивался сам: самоконтроль — ресурс, и он расходуется. Теорию назвали ego depletion, истощение эго. Метафора мышцы пришла позже, вместе с обещанием, что волю можно израсходовать или накачать регулярными упражнениями. Метафора идеально объясняла вечерние срывы, рухнувшую диету, невозможность быть хорошим родителем сразу после переговоров.
Что ок, а что не ок в групповой практике
Много лет хожу на разные групповые практики и уже также много лет их веду сам. Спрос на такие форматы в последние годы рос быстрее, чем квалификация ведущих. Ретриты, нео-тантра, соматические и гендерные круги — все можно купить без регистрации и смс, и почти все без нормального скрининга и понимания современной этики.
Конечно, на практике бывает неприятно, и это нормально. Но мы немного про другое: на пост-советском пространстве травматизированных людей большинство. Человек с таким опытом идет в процессы, чтобы стало легче, но частенько делает себе хуже. И это не про неприятный опыт, а про состояние, когда нервная система вываливается из окна толерантности и начинает выживать вместо стабилизации и развития диапазона. Со стороны мы можем вообще ничего не заметить: человек молчит, но внутри у него не практика, а сорок минут беспомощности. Изнутри границу тоже видно плохо, поэтому помогать ее держать должен ведущий — это его профессиональная позиция. Но рынок пока такой, что мониторить этичность процесса скорее приходится самому. Вот на что смотрю я.
Зеленые флаги — ведущий квалифицирован
🟢До практики спрашивают про здоровье и состояние: препараты, психиатрический анамнез, сердце, беременность, недавние потери. Для многих процессов все это не формальность, а противопоказания
🟢 Ведущий приглашает, а не командует. «Если хотите, можете прикрыть глаза» вместо «закройте глаза». «Попробуйте, если отзывается» вместо «положите руку на живот». Звучит как мелочь, но именно так человеку возвращают субъектность, которой мы лишаемся в травматическом опыте
🟢 Нас предупреждают, что будет происходить: что делаем, зачем, сколько длится, что может подниматься, как выйти. До начала, а не по ходу дела
🟢 Можно остановить свой процесс в любой момент, выйти из него — без разрешения и давления группы
🟢 Про прикосновения договариваются заранее и происходят они только через реальное разрешение
🟢 После интенсивной части есть время приземлиться, а не «спасибо всем, до встречи» через минуту
🟢 Ведущий вслух говорит, что делать, если кого-то накроет, и что в этом случае будет делать он сам
Красные флаги — я ухожу
❤ Меня не спросили ни о чем. Ни про здоровье, ни про препараты, ни про то, в терапии я сейчас или нет
❤«Доверься процессу», «отпусти контроль». Просят сдать управление незнакомому человеку, в измененном состоянии
❤ «Сопротивление — это твое эго». Чаще сопротивление — это здоровая нервная система, которая говорит, что слишком быстро
❤ «Пробить блок», «дожать», «продышать до конца». Так с травмой не работают, она разряжается небольшими порциями, а не пробивается насквозь
❤Катарсис и интенсивность как показатель успеха. Когда слезы, стоны и трясучка становятся мерилом качества группы, ведущий начинает их добывать, а участники — производить
❤Гуру-динамика: мастер в центре и не работает с этой динамикой или снимает с себя власть. Ближний круг, решения не обсуждаются, прозрачность подавляется
❤ Круг, где отказаться неловко: просят рассказать перед всеми то, к чему вы не готовы, и «пас» выглядит как слабость
❤ Многочасовой интенсив без пауз и без интеграции
❤ На вопрос «а если мне станет плохо?» вы получаете раздражение вместо ответа или что-то в духе «тут все взрослые люди — вы сами отвечаете за свое состояние»
Мы идем в полном одиночестве глубоко в горах, встречая коров и слыша крики шакалов где-то вдали. Смотрю на оранжевые лучи солнца на пиках высоко наверху и думаю про погибших тут альпинистов — табличек с их именами мы насчитали по дороге около десятка. Отпуск заканчивается, и я, уже словно выпрыгивая из него, вместо того чтобы по-настоящему видеть горы и быть вместе с Дашей, думаю о работе. Не борюсь с этим, но немного раздражаюсь и грущу: столько лет мысли о том, как и что надо сделать, занимают в уме такую существенную часть пространства, что на другое остается совсем немного. На творчество и на игру. На детское любопытство и отсутствие цели.
Вечером, усталые после четырех часов пути, мы валяемся на диване в смешных позах и немного залипаем в телефонах. И тут я вскакиваю и объявляю, что победил, имея в виду свою способность оторваться от бессмысленного контента и встать с дивана. Даша смеется и спрашивает, посмотрел ли я рилс, который она отправила мне недавно. Не посмотрел — и как хороший муж иду обратно к ней, чтобы глянуть вместе.
Там Габор Мате заявляет, что прожил бы жизнь иначе, если бы у него был выбор. Сильный — смотрим!
Дальше он вспоминает финал книжки про Винни-Пуха, который многие годы вызывал у него слезы. Кристофер Робин говорит своим плюшевым друзьям, что уезжает в школу и больше не сможет играть с ними так часто. Мате объясняет, почему эта сцена так его трогает: поступив в медицинскую школу, он уже носил в себе такую сильную потребность оправдать собственное существование, что решил работать настолько интенсивно, насколько это вообще возможно.
И вот он смотрит на собеседника своим глубоким спокойным и грустным взглядом и говорит, что из-за этой мотивации упустил самое важное. Что такое самое важное? Это когда ты берешь отпуск, откладываешь свои значимые дела и просто проводишь время с семьей, играешь с детьми, пьешь кофе летним днем. Когда есть простота, игра и наслаждение временем жизни. Он всем этим пожертвовал, работал часами, бежал вперед без остановки — словно выбрал вот это своей формой существования. И теперь жалеет.
Мы жертвуем игрой и спонтанностью, чтобы закрыть неосознанную потребность в подтверждении того, что имеем право быть, а идет она из глубинного чувства, что с нами что-то не так, — из наших травм. Я это про себя, кажется, давно понял, но понимание тут не всегда помогает.
Книга заканчивается образом, который стоял у Габора перед глазами годами: куда бы они ни отправились и что бы с ними по дороге ни случилось, в зачарованном месте на вершине леса мальчик и его медвежонок всегда будут играть вместе.
«В каком-то смысле мы всегда можем продолжать играть в этом волшебном лесу. И думаю, это самое главное».
Даша смотрит на меня, и на ее глазах выступают слезы.
Весь день мы шли мимо табличек с именами людей, которые больше уже никуда не пойдут, и весь этот день я думал о работе. Не знаю, что с этим делать прямо сейчас, кроме как отложить телефон и остаться здесь, на диване, в смешной позе, рядом с ней.
Взял себе писательский отпуск, чтобы сфокусироваться на написании книги и стратегических задачах, в которых мне важно продвинуться. Поэтому на неопределенное время текстов в канале не будет вовсе или станет существенно меньше. Но как только получится реализовать понятный прогресс, я к вам вернусь.
Чтобы не было грустно, коротко напомню про ключевые подкасты, которые мы создали в этом году. Рекомендую к ним обязательно обратиться, потому что там есть много интересного.
У нас получилось пригласить топовых международных спикеров в сообщество deep mind во времена, когда это связано для них с большими репутационными рисками и большинство отказывается от таких встреч. Тот же Отто, например, столкнулся с критикой в американском обществе за свое присутствие у нас. Я очень горжусь командой и благодарен спикерам, что точки контакта были созданы, и мы можем обратиться к их мудрости, несмотря на темные времена и разделяющий контекст.
⚪️Отто Шармер, автор Теории U, преподаватель MIT — про новое лидерство и Теорию U в контексте России
⚪️Брюс Тифт, психотерапевт из Калифорнии и университета Наропы — про интегральный путь развития человека
⚪️Робина Куртин, одна из самых известных в мире буддистских монахинь — про работу с трудными эмоциями
⚪️Дарья Кравченко, клинический психолог и психотерапевтка — про психическую травму
⚪️я сам, Макс Родин — про выход из токсичной системы и путь deep mind
А в конце напомню, что осенью у нас пройдет Resonance и у меня есть ощущение, что он может стать последним или последним на какое-то продолжительное время, потому что хочется сфокусироваться сейчас немного на других задачах. Resonance — это тоже весьма уникальный для русскоязычного пространства процесс групповой работы, основанный на практиках Теории U. В нем мы развиваем нелинейное лидерство, которое помогает в ситуации тупиков, неопределенности и сложности мира. Это целительное групповое пространство, в котором можно снять маски и освоить новую стратегию быть со своими вызовами на базе передового фреймворка из MIT.
Keep in touch
deep mind ecosystem | max
👁 Травма и исцеление — новый подкаст c Дашей и Лолой
Недавно писал про наши отношения — а сегодня у Лолы Дуплинской вышел подкаст с Дашей, и он во многом про то, на каком фундаменте устойчивые и благополучные отношения строятся. Ну или что им мешает.
Психическая травма — не только краеугольное понятие всей современной психотерапии, но и, наверное, в поле внутренней работы в целом. В подкасте коллеги сделали живой и при этом очень системный разбор этой темы, которая не теряет своей актуальности. Мы живем в воюющем обществе, и именно война c точки зрения науки — самый серьезный катализатор травмы в обществе. Увы, касается это всех, а не только непосредственных ее участников. Here we go.
⚪️Даша — терапевтка с клинической базой по психологии в МГУ, учившаяся у ведущего российского психоаналитика, а также у основателя Понимающей психотерапии Федора Василюка. С уже многолетним опытом в современных подходах EMDR, IFS. И PAT, в том числе для работы с диссоциацией и ПТСР, которому она училась в США на годовой программе в Naropa и Lykos. Ее практика последние лет 5 плотно забукана, но... никаких социальных сетей она не ведет, а интервью дает редко. Так что этот подкаст дает тоже не частую возможность послушать специалистки, фокусирующиеся на практике гораздо больше, чем на продвижении.
Совершенная любовь, несовершенные отношения
Немного личного: вчера у нас был юбилей свадьбы — 10 лет. А где-то рядом, летом, юбилей отношений, и в этом году им исполнилось 20. Цифра какая-то сумасшедшая, но мы действительно начали быть вместе практически с детства — по крайней мере, так сейчас воспринимаются те годы, когда начали встречаться. Хочется как-то поделиться этим и засвидетельствовать момент, потому что он много значит для меня: Даша уже многие годы самый близкий и самый влияющий на меня человек, и человек, который создает больше всего опоры и поддержки. Хотя я, конечно, и сам стараюсь делать то же самое в ответ.
У нас не было момента это по-настоящему отпраздновать, но она берет меня за руку в прогулке на обед и зарывается волосами в мою шею — мы вместе в эту самую минуту. Говорю ей, что рад, что я с ней, а она со мной все эти годы.
Не знаю, каким должен быть здесь текст и каков список причин, по которым можно выразить радость и благодарность за эти отношения. Но задумываясь о том, что мы вместе прошли такой длинный путь, думаю также и о том, за счет чего это вообще стало возможным. Особенно в наше время быстрых отношений.
Одна из ключевых вещей, которые Даша привнесла в мою жизнь, — это умение и привычка в совершенно любых ситуациях, даже когда кажется, что уже все, по-настоящему работать над отношениями, не скипать свою ответственность.
Что значит работать над отношениями по-настоящему? Сейчас я ощущаю это, как постоянное направление себя к той точке зрелости, где видно, что сложности возникают не потому, что другой человек плохой, и не потому, что плохой я. А потому, что между нами что-то не работает. Здесь мы не принимаем конфликты глубоко на свой счет и точно так же не адресуем их на счет другого. Здесь все равно необходимо меняться самому и иногда помогать меняться партнеру. Но именно здесь возникает более ответственная позиция — когда мы не пытаемся схлопнуться в своей плохости, доказать и переделать другого, скипуя реальную необходимость меняться. Увы, это редкая позиция.
Сью Джонсон, создательница EFT — терапии для пар, описывает такой переворот: в паре, которая начинает выздоравливать и взрослеть, партнеры перестают воевать друг с другом и разворачиваются в одну сторону — к тому циклу, который их обоих затягивает. Враг не кто-то из нас, а сам паттерн, в который мы раз за разом попадаем. И именно это, по ее наблюдениям, момент, после которого в паре вообще становится возможен настоящий разговор.
Работать над отношениями означает идти в это пространство между нами и изучать его: разговаривать, исследовать с открытым умом и сердцем. И искать какие шаги можно сделать навстречу друг другу, чтобы обоим в этой точке стало полегче.
Конечно, мы тут совершенны в своей неидеальности. Когда становится сложно, легче деструктивно конфликтовать и обвинять другого. Или выйти из отношений, даже если они по-настоящему ценные. Можно заклеймить себя очередным провалом и запустить круг вины и самоуничижения, а можно все списать на то, что это с другим проблема. В таком контексте отношения на самом деле не создаются, потому что мы не можем по-настоящему узнать друг друга, и уж тем более они не могут расти и продолжаться долго, проходя через сложные моменты. Они либо остаются на поверхностном, формальном уровне, как у многих выглядит дружба и даже семья, либо разрушаются.
Но как бы не было сложно, я никогда не теряю понимания, что очень сильно люблю Дашу и что любые сложности необходимо преодолеть. Знаю, что для нее это ровно так же. И в конечном итоге, мы всегда возвращаемся к работе над отношениями, вылезая из своих скорлуп.
Джон Уэлвуд, любимый психотерапевт из Боулдера, много писавший об отношениях как о пути, назвал одну из книг Perfect Love, Imperfect Relationships — и в этом названии, по-моему, вся суть. Мы ищем идеальных отношений, а на самом деле нужно встретиться друг с другом настоящими. Со всем, что у каждого болит и не сходится. Только из этой точки вообще можно куда-то двигаться и расти вместе.
Не на одну гору мы уже взошли и уверен, что много еще впереди. Очень благодарен и очень люблю.
Про родителей, с которыми сложно
[Чистые отношения, часть 3]
В последние годы замечаю один и тот же разговор в своем кругу. Друзья 30–40 лет — часто состоявшиеся, рефлексирующие, много лет в терапии в доверительном общении делятся действительно сложными историями про родителей. И они почти всегда тяжелые: кто-то из родителей уходит из дома и пропадает. Кто-то конструирует несуществующие факты и рассказывает родственникам небылицы. Кто-то пьет. Разговоры никак не помогают, повлиять как будто невозможно, и любая попытка объясниться превращается в конфликт.
Я стал разбираться — это наша постсоветская специфика или так везде?
⚪Семья больше не обязательство
Оказалось, что разрыв взрослых детей с родителями — процесс глобальный. Социолог Карл Пиллемер из Корнелла провел первое национальное исследование на эту тему и обнаружил, что 27% взрослых американцев живут в разрыве с кем-то из близких. Даже там, где не было ни Союза, ни девяностых, семьи трещат по тому же шву.
Сейчас это часто объясняют психологизацией культуры: появился язык границ и манипуляций, и поведение, которое раньше называлось ну батя у нас такой, стало ощущаться просто как недопустимое. И теперь его не терпят. Это правда, но язык не берется из ниоткуда — под ним лежит изменение структуры общества.
Большую часть истории семья была не про чувства и глубокие отношения, а про выживание: земля, наследство, рабочие руки, уход в старости. Выйти из нее было нельзя — вне семьи ты физически не выживал, и терпеть разрушительные отношения было рационально. В таких обстоятельствах можно делать буквально что угодно и вести себя как угодно, часто вплоть до физического насилия, а семья все стерпит.
Но теперь это не так — люди все чаще отказываются терпеть и просто выходят. Модерн и тем более постмодерн забрал у семьи почти все ее функции. Пенсия заменила детей-кормильцев, медицина — родственный уход, а аренда — наследный дом.
На их месте возникло лишь то, что социолог Энтони Гидденс назвал чистыми отношениями, про которые я уже несколько раз писал тут и тут. Такие отношения держатся только на том, что обе стороны получают в них что-то живое и эмоциональное, и быстро скукоживаются от насилия и абъюза любого толка.
Мы довольно неожиданно оказались в ситуации, когда семья перестала быть обязательством. Понять и признать это крайне сложно, ведь столетиями люди жили в другом раскладе. Поверх такого глобального процесса, у нас ложится свой пост-советский контекст.
⚪Сжатая модернизация
Этот термин ввел социолог Чан Кен-Суп, изучая Южную Корею, которая прошла путь от аграрного общества до хайтека всего за одно поколение. В результате корейцы получили один из самых острых межпоколенческих конфликтов в мире: 30-летние живут в мире KPI и терапии, родители — в мире выживания и долга. Ценностный переход, занявший в Европе 3-4 поколения, там произошел внутри одной семьи.
Мы здесь похожи: массовая перестройка в капитализм и в западную профессиональную культуру началась на моем веку, примерно в 2005–2015, когда появились современные бизнес-центры. Карьерная практика предыдущих поколений значительно сильнее построена на связях и лояльности, а не на технологиях работы. Это не упрек, так был устроен мир в советской России и в 90-х. Но строить карьеру и бизнес в современном смысле слова приходится совершенно иначе — современная культура предъявляет иные требования к навыками, скорости и талантам, и мы здесь оказываемся в совершенно новой истории без каких-либо ролевых моделей.
В американской социологии есть понятие студенты первого поколения — первые в семье, совершившие классовую миграцию за счет образования. Им тяжелее, потому что никто не передал коды новой среды. Я и мои друзья — часто такие профессионалы первого поколения, которые не попадают в привычные нормы поколений до. И это тоже радикально меняет семейную динамику, в которой раньше можно было терпеть деструктивные конфликты, а сейчас нельзя по структуре деятельности.
▶ продолжение в комментарии
Страх уходит, остается ярость
Вчера недалеко от моего дома в центре Москвы взорвали ресторан — война не просто пришла в Россию, а вошла в те пространства, которые до сих пор считали себя защищенным сословием. Думаю, там сейчас много страха. Легкую паничку перед осенью и на фоне происходящего начали ловить и мои друзья, которых раньше было не пронять никакой тревогой. Уехать хотя бы на время планируют буквально все, с кем я в последние недели встречаюсь, а в Ереване снова дикий спрос на квартиры со стороны россиян.
Из ощущений по нынешнему контексту у меня есть несколько, и первое из них — что происходящее в последние 4 года является коллективной травмой россиян в довольно точном, а не метафорическом смысле слова.
Ключевым ингредиентом травматичного опыта оказывается не сила самого события, а невозможность на него повлиять: психика-тело ломается не там, где страшно, а там, где страшно и сделать при этом ничего нельзя. Годы, прожитые в таком режиме, меняют нервную систему и мозг, причем меняют не в ту сторону, из которой легко возвращаться.
Для этого совершенно не обязательно, чтобы беда случилась именно с тобой. Например, у людей горит бизнес, который они строили десятилетиями, и они не могут с этим сделать ровно ничего и оказываются в этом абсолютно одни, на глазах у всех остальных. Вот эта публичность бессилия работает едва ли не сильнее самой утраты, потому что учит не только того, с кем все произошло, но и каждого, кто наблюдает со стороны: вы тут никто.
Отсюда растет та отстраненность, которая так удивляет внешних наблюдателей и которую они часто принимают за равнодушие или за одобрение: на самом деле это психическая защита, направляющая внимание и ментальную энергию туда, где еще можно что-то контролировать и где можно не сталкиваться с удручающей и опасной реальностью.
Отключения интернета, взрывы складов, теперь уже террор в центре Москвы, проблемы с топливом и мобилизация работают как молотки, которые эту защиту пробивают — по данным ФОМ тревожность в обществе прямо сейчас на максимуме с 2022 года. Дальше люди расходятся: кто-то уходит в глухую оборону, сильнее цепляясь за привычную картину мира. Кто-то «вдруг» обнаруживает себя в гораздо более опасной реальности, чем она ощущалась еще вчера. А кто-то начинает отвечать такой волной гнева и агрессии, какую только может из себя достать. Это нечто новое: в противовес тревоге и апатии, которые я обычно ловил здесь в последние годы, именно ярость становится частым ощущением, которое я подхватываю от окружающих.
Для меня здесь важнее всего цена, которую мы платим не деньгами и не эмиграцией, а агентностью — способностью считать себя источником собственных действий. Она формируется медленно, разрушается быстро и этот опыт передается дальше. Поколение, выросшее в наблюдении за тем, что усилие не связано с результатом, а голос не связан с последствием, наследует не политические взгляды, а вот эту базовую настройку — и живет с ней потом всю оставшуюся жизнь.
В постпутинской России главной работой оздоровления окажется не институциональная и даже не экономическая, а именно эта — возвращение людям субъектности и демонтаж той привычки к авторитарности, которую каждый из нас за эти годы поселил внутри.
Но это разговор вдолгую, а ближайшая осень с высокой вероятностью принесет всем просто повышенную ментальную нагрузку. Антикризис сейчас не может оставаться только организационным и обязан включать в себя линзу состояния — своего и тех, кто рядом.
Мы работали с командами в условиях сильной эмоциональной нагрузки — собирали команду PandaDoc в Беларуси, когда ребят из нее против всех законов винтили и били на улицах во время протестов. Поддерживали фронтлайн Яндекса осенью 2022 — специальную группу внутри компании, которая помогала сотрудникам во время мобилизации. Выводы из этого опыта есть, и они разные для компаний и для отдельного человека — здесь на них правда не хватает места, поэтому напишу об этом отдельно в ближайшие дни.
deep mind ecosystem | max
Не знаю, как это происходит у других, но меня сейчас разрывает буквально физически.
7 лет постоянных экспериментов, бесконечного перебора людей в команду deep mind и работы с самыми разными компаниями привели к тому, что я все больше радуюсь программам, которые мы делаем, и горжусь ими. А весной, пытаясь пощупать возможности новой технологической волны, мы начали экспериментировать с масштабируемыми продуктами, которые естественным образом выходят из наработанных за эти годы навыков. И вдруг зашли так далеко, что пути назад нет — есть продукт, есть проверенные гипотезы, и его просто необходимо делать и выпускать, как можно быстрее поднимая раунд — чем уже занимаемся.
Вот и рвет меня между проектом, в котором очень многое завязано лично на основателя [я], и возникающим стартапом, в котором вообще пока нет привычной логики «работаешь и видишь деньги». Благодаря талантливому руководству страны и всем его радостно поддерживающим, думать про то, как платить команде через пару месяцев, приходится каждый день с двойным усилием. И получается, что сложно даже замедлить то, что прямо здесь и сейчас дает деньги в рецессионной экономике — и еще сложнее не пилить очень быстро то, что является возможностью, приходящей раз в 5 лет.
Но что с того, что меня рвет на части по бизнесу. В этом году было бы очень классно выпустить книгу. Спустя 6 месяцев общения со всеми основными издательствами в России мы крепко обнялись с МИФом — поздравьте эти молодые отношения! 😏 Идея и первая часть книги были одобрены и даже снискали похвалу — как у менеджмента, так и у литературного редактора. Так что книга будет издана — надо всего лишь ее написать.
Все это происходит, конечно, не в вакууме, а посреди сложного вопроса эмиграции, который мы, как и многие, не смогли решить идеально с наскока — только спустя годы определили, что придется делать доки и в Европу, и в США, поэтапно. А вокруг — бесконечный хаос обычной жизни: успевать к докторам, решать, заводить ли детей, подруливать отношения. Не попав при этом под дроны и в мясной штурм.
Тут бы уже закончить нытье, но вишенка на торте, которую боженька послал, чтобы сбить всю гордыню, — делаю я все это систематически без возможности спать. Когда-то уже писал про свои сложности со сном, и там удалось значительно улучшить ситуацию. Но все еще очень легко вылететь в месяц-два хронического недосыпа, когда восстановиться не то что не получается — жить приходится буквально на обезболивающем.
Не знаю, так ли должна выглядеть взрослая жизнь. И успешный ли это успех или еще нет. Часто удивляюсь, почему команда от меня неспавшего не разбежалась, а даже вроде любит. И проекты деливерятся, да еще и качественно.
Но знаете, нахожу себя гораздо более уверенным в том, что теперь говорю другим. За эти годы мне стало не сложнее, а легче вести группы про осознанность, устойчивость, самопонимание, мета-навыки — даже для самых топовых топов. Потому что знаю: говорю о жизни в огнище из самого огнища, а не просто прочитав про нее очередную книжку.
И весь этот опыт буквально шейпит меня каждый год. Вижу, что все меньше открыт к неискренности, фальши и драме. К играм, которые занимают внимание, но не имеют отношения к правде. К картинкам успешного успеха и демонстрируемой крутости. К закрывающим глаза — на войну, на системное насилие, на проблемы женщин и людей, не похожих на мужика средних лет. Не чувствую больше, что есть время на то, что далеко от реальности, как ее чувствую.
Схожу с ума от своего опыта и одновременно с ним справляюсь, чувствуя и боль, и радость по дороге. В ненормальной жизни нахожу островки нормальности — редкие прогулки с друзьями, обнимашки с Дашей, чтение книг. Стараюсь не похерить жизнь в суете полностью, очнувшись в старости в недоумении, что она, оказывается, прошла.
А вы там как? 🧡
Тень — дитя семейной травмы
Новая лекция на youtube-канале
На встрече в сообществе deep mind Нир Эстерман, телесный терапевт из Израиля, приводит пример: «В России есть такая история, что если ты слабый — ты умрешь. Черным по белому».
Запрет на слабость, бывший условием выживания одного поколения, следующее наследует уже как запрет чувствовать — например, уязвимость. Но запрещенное не исчезает бесследно. Оно уходит в тень, а вместо него мы являем персону: то, какими пытаемся казаться, чтобы быть принятыми.
Это ровно та история, которую я недавно разбирал в тексте о мифе про слабую молодежь. Где так называемая сила оказывается не стойкостью, а персоной с выученной эмоциональной анемией — способом выжить в безумные времена.
Чтобы лучше понять, как такие процессы влияют на нас и определяют судьбу разных поколений, стоит послушать лекцию Нира и сделать практику в ее конце.
Нир Эстерман — израильский телесный терапевт, работавший с Министерством обороны Израиля. Спикер международных конференций, преподаватель, тренер и супервизор.
Внутри
⚪️ что такое тень и чем она отличается от персоны
⚪️ в чем разница между тенью и травмой
⚪️ как семейная и коллективная тень формируется вокруг того, что когда-то было условием выживания предков
⚪️ почему сильнее всего нас триггерят в других именно те качества, которые мы отвергли в себе
⚪️ почему работать с тенью клиента нельзя раньше, чем со своей
⚪️ практика по работе с тенью, которую можно повторить самостоятельно
🔗 Youtube [1:37]
Попасть в сообщество в нынешние времена можно только через участие в Resonance —следующий и последний в этом году пройдет осеньюЧитать полностью…
Снежинки — это миф?
В последние годы вокруг столько разговоров о том, что молодежь пошла слабая и чувствительная, что захотелось в этом вопросе немного разобраться и прояснить тренд. Я проанализировал данные и вот что получилось.
1⃣ Рост страдания реален, но это не слабость
Исследования на выборке в 611 тысяч человек в США показали, что депрессивные эпизоды+ у подростков сильно выросли: на 52% за 2005–2017 годы, у молодых взрослых 18–25 — на 63%. Причинность здесь остается вопросительной, но сам рост симптоматики точно реален
2⃣ Но тревога и депрессия — вовсе не то же самое, что слабость
Чувствительность к стимулам и устойчивость к трудностям — разные психологические процессы. Человек, который плачет от трогательной сцены, может быть более адаптивен в жизни и нормально держать удар в кризисе.
В тезисе молодежь пошла слабая сейчас смешаны 3 утверждения:
⚪они чаще проявляют эмоции — да
⚪у них больше диагнозов — да
⚪они хуже справляются с реальными трудностями и слабее — нет, никаких данных, это подверждающих, нет
3⃣ Сила старших часто оказывается онемением
Поколения, спокойнее выдерживающие насилие по телеку и фактически неразличающие эмоциональное насилие в реальной жизни, часто считают это признаком крепкости. Однако, это скорее десенсибилизация — эффект снижения чувствительности, который, естественно, не имеет ничего общего с силой характера. Более того, наука скорее показывает обратное — корреляцию такой эмоциональной анемии со снижением адаптивности, которая скорее и является условием устойчивости в современном мире.
В качестве иллюстрации в психологии существует понятие мужской алекситимии. Мальчиков системно учат подавлять эмоции, и к 6 годам их экспрессивность падает, хотя рождаются они такими же выразительными, как девочки. В культуре это ошибочно считается силой, но в научных данных оно связано с последующими депрессией, ПТСР и телесными симптомами, которые по-факту делают человека хрупким.
В российском контексте Людмила Петрановская описывает, как дети войны с нелеченным ПТСР защитно отключали чувства. Из-за этого не могли обеспечить своим детям полноценное качество контакта, и так выросло поколение гиперответственных, детей с ключом на шее. Культура терпи и молчи, которая распространилась в России была не подлинной стойкостью, а коппингом — способом выжить в катастрофическом веке.
Так что, то место, из которого старшие оценивают молодых, часто оказывается выученной эмоциональной анемией: я не чувствую — значит, справляюсь. Она связана с хроническим эмоциональным дискомфортом, который проецируется на других, которые "позволили" себе не подавлять и не страдать. И часто вызывает презрение из-за живого примера иной стратегии и указания на собственную боль
4⃣То, что молодые разрешают себе чувствовать — не повышенная чувствительность, а скорее восстановление ампутированного органа
Молодой зритель, которого коробит от ударов на экране или от грубых слов на работе, кажется, просто живет в меньшем онемении, чем несколько поколений до него [и его пытается поставить на место даже наше государство]
5⃣Для баланса стоит отметить, что эффект закалки и культурное влияние психологии реально существует
Умеренные трудности тренируют устойчивость, и гиперопека нынешних родителей и правда иногда работает против молодых. Кроме того, когда тревога в культуре называется расстройством, а любой дискомфорт — травмой, человек становится уязвимее к тому, что раньше прожил бы не заметив.
Про насилие, которое мы видим
триггерворнинг — насилие над детьми
Вечером 3 июля на Китай-городе устроили рейд. Жестоко задерживали гулявших по улицам подростков, в том числе несовершеннолетних. Задерживали за прически, за одежду, за то, что помахали в сторону их машины рукой. Потом били, применяли шокеры. А в одном эпизоде заставили под угрозой бить такого же задержанного. И, отпуская, просили никому не рассказывать.
Вот что происходит сегодня с детьми.
Чувствую от этого ужас и ненависть.
И знакомое желание пролистать дальше.
Но вместо этого совершу действие — стану свидетелем, который не забудет. И попробую разобрать случившееся через оптику травмы.
⚪Почему это происходит
Историк культуры Александр Эткинд назвал такое состояние общества «кривым горем»: террор двадцатого века не признан и не оплакан, а прошлое — и для коллективной психики тоже — становится прошлым только через горевание. Неотгореванное остается настоящим и требует повторения.
Есть у этого насилия и функция в удержании власти: такой произвол, когда хватают не за поступок, а за вид, за свободу проявления — не сбой системы, а сообщение. Правил, способных защитить, нет, есть только сила. Принуждение бить своих же — способ делать из людей не простых свидетелей, а удар по тому, что произволу противостоит, — по солидарности. Просьба молчать здесь тоже как из учебника. Джудит Герман, одна из первых исследовательниц травмы, показала, что для структурного насилия от жертвы нужно молчание, а от всех остальных — всего лишь бездействие.
Дети тут как будто не случайны: страх, на котором держится такая система, должен наследоваться, и облава на тех, кто не научился бояться, — это попытка силой вернуть его в тела следующего поколения.
⚪Что это делает с нами
Травма разбивает базовые допущения вроде «если я ничего не сделал, мне ничего не будет». Когда схватить могут за прическу, психика решает, что поведением защититься нельзя, и переводит тело в режим постоянной охраны, который мы потом зовем тревожностью или бессонницей. У тех, кого заставили бить, рана глубже — моральная травма: болит не то, что сделали с тобой, а то, что заставили сделать тебя. И этот стыд человек несет молча — ровно так, как удобно преступнику.
Остальных касается то, что психологи ЮАР времен апартеида назвали непрерывным травматическим стрессом — когда часть пост в ПТСР не наступает. Нервная система отвечает разгоном или фризом, а сверху возникает смысловая защита — «сами виноваты». Обвинить пострадавшего легче, чем признать произвольность беды. Общество, массово выбравшее эту защиту, теряет эмпатию, а общество без эмпатии становится средой, где насилие и может длиться бесконечно.
⚪Что делать нам
Травма живет в изоляции и молчании, а исцеляется через безопасность, оплакивание и восстановление связей. В масштабе общества это зовется свидетельствованием, коллективной памятью и солидарностью.
Какие практики противодействуют изоляции и молчанию и применимы прямо сейчас
🟡Сначала диагноз состояния и работа с ним
Перегрев и фриз требуют противоположного — перегреву нужны разрядка и длинный выдох, фризу — тепло, контакт и мягкая активация, поэтому универсальное успокойся не работает нигде.
🟡Дальше контейнер вместо ленты
Перечитывание по кругу — попытка психики закрыть петлю, которую скроллом не закрыть, поэтому теме назначается время, одно окно в день на 15 минут, не с утра и не на ночь.
🟡Потом перевод стыда в вину, а вины в один поступок
Стыд [я живу там, где это возможно, и молчу] тотален и парализует, вина конкретна и превращается в действие — написать, рассказать, помочь, поддержать.
Свобода от вечной нехватки
После нашей трехчасовой практики вчера последней в группе высказалась одна девушка — сказала, что хотя ей привычно анализировать и рефлексировать свой опыт, сейчас она чувствует, что может этого и не делать, и в этом есть особая ценность. Созерцательные практики и в том числе подход Теории U cловно дают возможность человеку просто быть со своим опытом — без необходимости его контролировать, шейпить или что-то из него забирать.
Я давно уже не смотрю на процессы, которые веду из позиции эксперта или сверху — могу помочь формой, но без других она бесполезна. И так вчера в совместном присутствим с 70 людьми в безмолвном движении мы вместо создали возможность выйти из привычки экстрагировать жизнь. Искать в любом контакте пользу для своего социального продвижения. Сексуальное удовольствие или принятие в очередной нео-тантре. Новый инсайт о себе дорогом на випассане. Возможность сгрузить неудобные эмоции психотерапевту. Так даже то, что изначально создано для исцеления от невротического дефицита становится лишь продолжением этого самого невроза — глубинного ощущения недостаточности. Того, что Будда назвал не страданием, как его неверно перевели в ранних версиях, а фундаментальной и часто весьма тихой неудовлетворенностью.
В зачастую неприятной и некомфортной тишине, медлительности и полной противоположоности какой-то интенсивности, которой богаты сегодняшние форматы саморазвития, оказывается можно в какой-то момент оказаться в опыте присутствия, где момент уже полон и его не надо исправлять. Это присутствие — не идея, не инсайт и не наслаждение, которого не было и оно вдруг возникло. Присутствие всегда составляет основу, ключевой фундамент нашего существования, про который мы часто забываем, ведь наше внимание теряется в страхах и надеждах, вместо того, чтобы быть с тем, что реально есть.
Меня спросили много раз что я увидел в этой группе. Чем она отличается от прошлогодней. Как через этот процесс чувствуется нынешняя Москва и даже Россия. Но почему-то я полностью разделяю позицию — совершенно не хочется делаь из опыта выводы. Может быть эта "лень" — простое следствие того, что ключевым состоянием в самой группе является уже даже не физическая, а душевная усталость. От войны, абсурда, злоупотребления властью, от невозможности на все это влиять. От того слона в комнате, которого даже уже слоном называть неохота.
А может быть все проще — что находя возможность снова чуть больше присутствовать, отпадает желание возвращаться в невротический поиск ответов. В это бесконечное и по своей природе тоже абсолютно неудовлетворительное экстрагирование жизни в необходимости чего-то, что сделает момент полезным, безопасным и приятным.
Знаете, к черту выводы. Есть лишь одно желание — не создавая лишних умственных конструкций, радоваться вкладу, который уже сделан. Той доминошке, которая уже упала, и столкнули мы ее вместе — все те, люди, которые собрались в июле 2026 года, чтобы в Москве, куда прилетают дроны, где надо стоять на заправках за бензином, поделиться своим вниманием и присутствием с незнакомыми людьми. И знаете, это факт, о котором предупреждала Ароана, о котором говорят созерцательные традиции и который тем не менее всегда меня удивляет и поражает. Наполняя вниманием и присутствием любую систему, мы естественным образом порождаем в ней заботу, доброту и любовь. И это не идеология и не романтика, а природа вещей — физика нашей реальности. В Теории U это называется переходом от эго к экосистемному восприятию, иная структура внимания, которая возникает когда мы перестаем видеть мир из зацикленного на своих удовольствиях и страданиях взгляда. И вместо этого видим себя частью целого — которое влияет на нас, и которое мы же сами и создаем.
Это абсолютно реальный опыт, который раз пережив, уже не развидишь. И который, я знаю, многие из нас унесли в свои деревни — команды, семьи и сообщества. В многомилионно Москве и такой же России 70 человек — это словно капля в море. И тем не менее, эта капля теперь есть в этом море и как-то на него влияет.
Про новизну и повторение
В это воскресенье мы снова, спустя год, проводим в Москве The Village — практику создания небольшой деревни Ароаны Хаяши. И несколько человек уже написали нам с одним и тем же вопросом: а будет ли в этот раз что-то новое?
Такой вопрос сам по себе отправляет меня в размышление про то, как устроено современное обществе и культура, в которых опыт постепенно превратился в контент. Мы привыкли, что впечатление должно быть свежим, программа — обновленной, а сезон — следующим. Посмотрел, свайпнул и пошел дальше. Эта логика ленты незаметно проникает туда, где ей совсем не место — во внутреннюю работу. Побывал на випассане, теперь надо на дзен-ретрит. Эту тантру уже попробовал, давайте новую.
Но у практик и внутренней работы в целом совершенно другая природа, и история самого The Village как будто идеальные пример.
Семидесятые годы, Бостон, США. Ароана Хаяши — молодая танцовщица в эпоху, когда танцевальная импровизация фокусировалась на аутентичности — делай все, что чувствуешь. И вот кто-то из друзей задает ей вопрос, который перевернет ее жизнь: если ты хочешь учить импровизации, ты должна понять, из каких элементов состоит хорошая импровизация. Не любая — хорошая. Чем одна отличается от другой, если обе спонтанны?
Чтобы найти ответ, Ароана сделала ход, противоположный всей логике новизны: упростила язык движения до предела — ходьба, стояние, повороты, сидение — и начала повторять эту форму со своей труппой City Dance Theater. Иногда — по несколько дней и даже недель подряд. Одну и ту же практику, снова и снова. Параллельно она училась в позже ставшем легендой университете Наропы в Боулдере, где мы с Дашей провели много времени в позапрошлом году, изучая Mudra Space Awareness — созерцательную работу с пространством и вниманием.
Понимание и глубокие инсайты появились через годы повторений, а не через перебирание методов: качество хорошей импровизации не имеет почти никакого отношения к таланту, технике, привлекательности или изобретательности. Оно целиком зависит от присутствия в теле и внимания к целому.
Ответ на вопрос «что делает импровизацию живой» невозможно было найти, добавляя новое. Его можно было найти, только отсекая новизну форму, и повторяя ее снова и снова.
30 лет спустя, в 2004-м, Ароана встретила двух преподавателей MIT, Питера Сенге и Отто Шармера, и The Village вошел в мир Теории U как практика прямого переживания социального поля. Но сама практика не изменилась, она все та же, что и в семидесятых. И в этом ее сила, а не слабость.